Чудские страдания-повесть о любви. часть первая

    Ветреный день клонился к вечеру, когда Онисим, по прозвищу Кочетник, вытаскивал свой челн на песчаный берег Чудского озера. Рыба шла плохо — в вершу попалась лишь пара небольших окуней да щуренок, а это не тот улов, чтобы прокормить семью до конца седмицы.

— Опять ветер сносит сеть, — проворчал он, сматывая мокрые бечевки.

   На Псковщине в XV веке вода кормила не хуже пашни. Реки и два великих озера, Чудское и Псковское, были кормильцами для многих деревень. Богатство этих вод, где основными промысловыми рыбами считались щука, окунь и лещ, издавна кормило местных жителей . Особенно славился здесь снеток — мелкая, но жирная рыбка, которую сушили и возили на продажу .

    И не только рыба была важна. Сами угодья ценились на вес золота. По Псковской Судной грамоте, рыболовные участки и «исады» (места для ловли) охранялись законом не хуже княжеских земель, и за ловлю в чужом тоне полагалась строгая расправа .

    Онисим знал это лучше других. Он был кочетником — рыболовом, зависимым от хозяина, как изорник зависел от пашни . Но и он не имел права: не мог уйти от господина без выплаты всех долгов.

  — Эй, Онисим! — раздался голос с берега. Это подходил Гаврила, старый рыбак с Талабских островов.
— Слышал, князь намедни судился с посадником за ловы на реке Великой. Решили миром, как по старине .

— А то, — хмыкнул Онисим. — У нас вся грамота о том: где ловить, кому платить, как делить. «А запрется изорник... или кочетник... сразу по святому писанию судят, как по Псковской грамоте .

    Онисим оглянулся на озеро. Мутные воды Чудского скрывали древнюю рыбу — карпа, кости которого рыбаки находили на стоянках предков . Здесь рыбачили испокон веков, и каждая семья знала свои приметы.
 Нельзя было выходить на промысел в новой одежде — прогневаешь водяного! Да и возвращаться с полпути считалось дурным знаком .

— Ладно, Гаврила, — вздохнул Онисим, перекидывая улов через борт челна. — Собирай мужиков. Завтра с рассветом пойдем на окуня, пока ветер стих. Может, Бог и даст рыбу на прокорм.

   С этими словами он поправил кожаный пояс, на котором висели грузила и острога , и направился к деревне, где его ждали домашние. В XV веке рыбалка на Псковщине была не просто промыслом, а укладом жизни — суровым, трудным, но неизменно кормящим тех, кто знал её законы и умел её ждать.
 
      В ту ночь Онисим не спал. Не из-за ветра, что рвал соломенную крышу, и не из-за плохого улова. В ушах всё ещё звенел смех — звонкий, как плеск весенней воды, — который он услышал днём у колодца.

   Смеялась Марьяна, молодая вдова, жившая через два двора. Муж её пропал три года назад в ливонском набеге, и с тех пор она одна тянула хозяйство — тощая, быстрая, с вечно растрёпанной русой косой и глазами цвета осеннего Псковского озера. Онисим сторонился её, как осерчавший бык сторонится красной тряпицы. Ему, крепкому мужику за тридцать, отцу двоих детей, было стыдно своего желанья.

    Всё началось на Петров день. Мужики со всей деревни вытаскивали рыбу  на берег, и Марьяна пришла помогать — не просить, а брать свою долю, как и положено вдове по местному обычаю.
   Она закатала рукава по локоть, и Онисим увидел её руки — не девичьи, с цыпками от соли и воды, но сильные. Пока другие бабы охали и крестились на улов, она молча разбирала сеть, ловко отцепляла окуней и клала в плетёный короб.

   Онисим стоял по колено в воде, держа челн, и не мог отвести глаз. Она почувствовала, обернулась, усмехнулась:
— Что застыл, Кочетник? Аль рыбу не видал?
— Видал... — выдавил он, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — Ты, Марьяна, завсегда тут? У чужих тоней?
    Она подошла ближе, и он уловил запах — не бабий, не ладанный, а резкий, солёный и горьковатый, от дыма и мокрого льна.
— А ты, Онисим, завсегда чужое добро считаешь? — тихо спросила она. — Или моё приглянулось?

  Он промолчал, но тогда, у воды, впервые за много лет почувствовал, как дрожит рука, держащая весло.

  Теперь же, лёжа на жёсткой лавке, он ворочался. Рядом посапывала жена — дородная, сварливая Дарья, которая ворчала на него за каждый пустой горшок. Онисим знал: она насквозь видит его мысли. Как-то, неделю назад, она метнула в него ухватом со словами: «Загляделся на вдовушку-то? Поглядывай, Псковская грамота тебе не простит, коли я на суд княжий пойду — за прелюбодеяние-то не похвалят» .

   Он закрыл глаза и видел Марьяну — не в сером вдовьем платке, а так, как однажды утром на реке: она мылась у берега, не зная, что он из-за кустов смотрит. Вода стекала по обнажённым плечам, коса змеей лежала на спине, и он, старый рыбарь, молился — не Богу, а ей, мысленно: «Господи, яко снеток в мутной воде, так и я в тебе тону».

   На следующий день Онисим пошёл не на окуня, а в лес, будто за корой для лодки. Но дошёл до её избы. Постучал. Открыла она — с лукошком в руках, будто собиралась за ягодами.
— Чего пришёл, Кочетник? — спросила без страха, но голос стал тише обычного.
— Рыбу принёс, — выдохнул он, протягивая связку окуней. — Щук не дам — они на продажу, а окунь... для ухи. Хороший.
Она не взяла, а взяла его за руку — сухую, шершавую ладонь. Онисим вздрогнул, будто коснулся не воды, а огня.
— Мне уха от тебя не надобна, Онисим, — сказала она тихо, почти шепотом. — Ты, гляди, от своих тоней не отходи. А то и я пропаду, и ты.

    Она отпустила его руку, и он пошёл прочь — тяжело, будто нёс на плечах мокрые сети с целым озером.
     Вечером, за ухой, жена подала ему хлеб, и он неожиданно сказал:
— Дарья, я завтра на дальнее озеро  пойду. Там леща обещали.
— Врёшь, — бросила она, не глядя. — Но ступай. Мне твои глазищи  пустые надоели.

   Онисим ушёл на три дня. А когда вернулся — узнал, что Марьяна уехала. Говорили, в Псков, на подворье к дальней родне. Старый Гаврила хмыкнул:
— Сама упросилась, говорят. Сказала: «Здесь ветер не тот, и вода мутится. Не ко двору мне».

   Онисим не ответил. Он молчал два дня, а на третий взял сети и пошёл к воде. Перед самым закатом он нашёл на берегу, под корягой, сухой ивовый прутик, сломанный пополам — так гадали девки на суженого в старину. Он поднял его, хотел выбросить, но положил за пазуху, туда, где билось сердце.

   С той поры Онисим перестал смотреть на озеро как на кормилицу. Оно стало для него горьким, как невыпитая слеза. И каждую ночь, закидывая вершу, он шептал в воду одно и то же имя — не Богу, не духу, а уходящему течению, что уносило его надежду к псковским пристаням.