Тени большой игры. Между строк

Москва. Квартира Алисы. Ночь.

Алиса сидела на полу, прижавшись спиной к стене. В руках — старая книга, та самая, которую ей когда-то дал Ермолов. Она перечитывала строки, которые знала наизусть, но каждый раз они звучали по-новому.
«Я всегда возвращаюсь. Это моя проблема. Я не умею уходить навсегда».
Она провела пальцем по строчкам, закрыла книгу, положила на колени. За маленьким окном под потолком — серая, бесконечная ночь. Ни звёзд, ни луны.
— Я не буду плакать, — сказала она вслух. — Я буду спать одним глазом. Я буду целиться в сердце. Я не сдамся. Потому что ты научил меня.
Где-то в другом конце Москвы, в Кремле, он тоже не спал. Сидел в кабинете, смотрел на ночной город и думал о ней. Он знал: она перечитывает ту книгу. Знал эти строки наизусть. Знал, что она примеряет их на себя.
Он хотел ей написать. Сказать, что всё будет хорошо. Что он вернётся. Что он никогда не исчезнет по-настоящему.
Но не написал.
Потому что он не любит общаться. Он умеет становиться невидимым. Это его умение — быть незаметным, когда нужно, — спасало ему жизнь много раз.
Но перед ней он не прячется. Никогда.
Потому что она — единственная, кому он показывает своё настоящее лицо. Без масок. Без брони. Без правил, которые сам для себя создал.
Он стар. Ему за семьдесят. И он полюбил её как родную дочь.
Он вспомнил тот день, когда впервые увидел её — в метро, с книгой Канта, с затравленным взглядом. Тогда он ещё не знал, кто она. Просто почувствовал: эту нельзя бросать.
А потом узнал. Всё узнал. И понял, что не ошибся.
Он научил её стрелять. Не в лицо — в сердце. Научил держать удар. Научил спать одним глазом и видеть сны о мире. Он не был ей отцом по крови, но стал отцом по духу. Он ничего от неё не хотел — только понимания происходящего. Только того, чтобы она выжила. Только того, чтобы однажды она смогла спать спокойно. В своей кровати. С семьёй. И не бояться свинца.
Он дал ей то, чего у неё никогда не было — ощущение, что она не одна. Что за ней стоят. Что её защищают. Не потому, что должны, а потому, что она — свет. А свет надо беречь.
Он вспомнил, как она впервые назвала его «вторым отцом». Сказала это тихо, смущённо, будто боялась, что он засмеётся. А он не засмеялся. Просто кивнул и сказал: «Я всегда рядом».
И это была правда.
Он взял телефон, набрал её номер.



— Алиса, — голос Ермолова был ровным, но тёплым. — Не спишь?

— Нет. — Она удивилась звонку. — Что-то случилось?

— Случилось. Хорошее. — Он помолчал. — Следственный комитет отработал перевод денежных средств в Сербию. На родину Марка Раймонди. Деньги были переведены в биткоин, но доказать его виновность никто не смог. Однако его посадили. За другое.

— За что?

— За незаконное хранение оружия. И за пару эпизодов, когда он чуть не лишил тебя жизни. Чтобы избавиться от свидетелей.

Алиса молчала. Она должна была обрадоваться. Но не могла.

— Алиса? — Ермолов почувствовал её состояние. — Ты слышишь?

— Слышу. — Она вздохнула. — Спасибо. Но... я не знаю. Не радует.

— Понимаю. — Он помолчал. — А теперь скажи мне, почему ты такая потерянная?

Она долго молчала. Потом заговорила — тихо, будто через силу.

— Я пережила двое отношений, Владислав. Первой моей любовью был Пьетро. Из Королевского театра. Он закончил Академию балета имени Кшесинской, учился у Ильина. Мама отправила меня одну в Москву, нашла мне приличного жениха. Но радости в этих отношениях не было. Он вечно пропадал на встречах и переговорах, перестал посещать уроки классики в театре и занялся незаконной деятельностью. Обналом.

Она замолчала. Ермолов ждал.

— Он был первым парнем, который меня поцеловал. Я была наивна, доверяла ему. А он познакомил меня с Громовым. Который каждый раз, возвращаясь в Москву, хотел меня видеть. Я относилась к нему с презрением. За что он потом поднимал на меня руку и требовал двадцать семь миллионов, и двенадцать миллионов другой компании. Деньги которые Марк отказался ему возвращать. Пока я жива — я знаю, где спрятаны деньги. Так думал Громов.

— А Пьетро?

— Пьетро знал всё. Но ни разу не сопроводил меня в офис или банк. Я держалась из последних сил. Пока ждала его несколько часов за служебной дверью, стоял хвост — Михаил. А Пьетро тем временем был дома и собирал вещи. Большая потеря денег поразила в нём неуверенность в том, что он сможет снимать жильё. Я вернулась домой — квартира была пустая. Он обманул меня. Единственный человек которому я верила.

Она замолчала. В трубке была тишина.
— А потом я вышла замуж, — продолжила она глухо. — Назло. Чтобы отомстить Пьетро. За то, что он бросил меня, за то, что предал, за то, что оставил одну с бандитами и разбитым сердцем. Я думала, что если он узнает, если увидит, что я счастлива с другим, — ему станет больно. Так же больно, как было мне.
— И что случилось? — тихо спросил Ермолов.
— Он узнал. — Алиса усмехнулась, горько. — Пьетро узнал о свадьбе. И ворвался пьяный в квартиру. В Мытищах. С ножом. Кричал, что я — его, что я не имею права быть с кем-то другим. Он пытался ударить ножом  мужа. Я встала между ними. Не знаю, откуда взялись силы. Я закричала так, что он отшатнулся. Потом приехала полиция. Его забрали. А я осталась стоять посреди разгромленной квартиры и думать: что я наделала? Зачем я вышла замуж? Чтобы доказать что-то человеку, который меня не любил? Который познакомил меня с Громовым и его людьми. Алиса была благодарна , что Громов не распускал руки, хотя часто давал пощечины и намеки на более серьёзные отношения, но если Алиса уклонялась от поездок к нотариусу в интересах вывести деньги Громов подключал Людмилу из Сотэкса. Она держала меня за городом в заперти. Деньги нужно было отдать Громову.
  Алиса до последнего ждала, что Алексеев одумается и вернется, но спустя год ничего не изменилось, тогда Алиса познакомилась с будущим мужем, от которого впоследствии убегала и пряталась в квартире у дяди Корфа и его дочерей. Алиса жалела, что вышла замуж, ей казалось что она никогда не предаст Алексеева, но за спиной мужа она чувствовала себя в безопасности от бесконечных преследований контрагентов и угроз Громова.

Она замолчала. В трубке было слышно только её дыхание.

— Я осталась без денег. В Москве. В съёмной пустой квартире. И каждый день плакала. Мне помогали прийти в себя Корф — ему почти семьдесят, он перенёс три операции. Он оказался спасательной лодкой. Оплатил на месяц квартиру, чтобы я смогла подготовиться к выступлениям в Париже. Корф был мягче тебя. Он ни в кого не стрелял, а напротив — сам нуждался в уходе. Еле вставал, трудно передвигался. Мне было его очень жаль.

— А Париж?

— Я улетела. Оставила квартиру на Проспекте Мира. В Палате конгрессов часами репетировала вторую и четвёртую картины. Неаполитанский танец, который через неделю должна была танцевать. Париж был... как сон. Я ходила по улицам— тонкая, в маленьком чёрном платье, с длинными перчатками и ожерельем из жемчуга. Влюблённая в балет. Влюблённая в жизнь. Но не в себя.

Она вздохнула.
— Я станцевала два спектакля и покинула страну, не доработав контракт. Импресарио вел себя распущено по отношению ко мне, а я ни за что не продавала свою честь. И вспоминала Пьетро. Точнее, хорошие моменты с ним. Которых было мало. Но они были.

— А Легран? — тихо спросил Ермолов.

— Я не забывала его никогда. Все считали меня ненормальной. Алексеев меня окончательно убедил в том, что я живу грёзами, а не реальностью.  А я всё верила, что однажды смогу поговорить с Дмитрием. Рассказать, насколько тяжела моя жизнь. Но он вечно избегал меня. Прятался в кабинете на пятом этаже. Я помню, как он отказал мне в беседе, выбрав Семена Аркадьевича из архитектурной академии, расположенной напротив здания Академии Кшесинской. Я стояла в коридоре и слышала, как он смеётся с этим Аркадьевичем. А меня — не замечал.

— Алиса...

— Я знаю, что ты скажешь. Что я должна отпустить. Что я должна жить дальше. — Она усмехнулась. — Я пытаюсь. Правда.

— Я не это хотел сказать. — Ермолов помолчал. — Я хотел сказать, что ты — та, кто выросла. Которая научилась стрелять не в лицо, а в сердце. Которая не плачет, когда надо держать удар. Ермолов был хорошим другом и сильным наставником. Их когда-то познакомил  Шойгу, но встретились они не сразу, поэтому Алиса успела довериться Алексееву и нажить много врагов.

Она замерла. Это были те самые слова. Из той самой книги.
— Ты помнишь?

— Я всё помню, Алиса. — Голос Ермолова был тёплым. — И я всегда рядом. Даже когда ты меня не видишь. Даже когда сомневаешься. Даже когда весь мир говорит, что я — галлюцинация.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что. — Он помолчал. — А теперь иди спать. Завтра будет новый день. И новый урок.

— А ты?

— А я поработаю. У меня ещё дела.

Он отключился. Алиса осталась одна.



Легран. Петербург. Академия Кшесинской.

Он сидел в своём кабинете на пятом этаже. Перед ним лежало письмо. То самое. От Алисы Доджсон.

Он перечитал его несколько раз. Потом отложил. Посмотрел в окно. За стеклом — серое петербургское небо, дождь.

Он не помнил её. Совсем. Для него она была одной из сотен девочек, которые приходили и уходили. Провинциалка без школы. Девочка, которая не пробилась. Он сказал ей тогда: «Из провинции в примы не пробиваются». И забыл.

А она — запомнила. Девять лет. Хранила его фотографию.  Желала доброй ночи.

Он узнал об этом только сейчас. Из письма.

И не знал, что с этим делать.

Он встал, подошёл к окну. Посмотрел на здание архитектурной академии напротив. Там работал Аркадьевич. Его друг. Его коллега. Человек, с которым он мог говорить часами.

А Алиса стояла в коридоре и ждала. И он отказал ей. Выбрал Аркадьевича. Потому что Аркадьевич был интересен. А она — нет.

Он не знал, что она ждала его девять лет. Не знал, что она хранила его фотографию. Не знал, что она любила его.

Теперь знал.

И чувствовал... что? Пустоту? Вину? Он не понимал.

Он сел обратно в кресло, взял письмо, перечитал последние строки.

«Прощайте, Дмитрий Николаевич. Будьте счастливы. Танцуйте. Живите. И если когда-нибудь вспомните девочку с северного Кавказа— просто улыбнитесь. Этого достаточно».

Он отложил письмо. Долго смотрел в стену.

Потом взял телефон. Набрал номер. Не Алисы — у него не было её номера. Аркадьевича.

— Семен, — сказал он, когда тот ответил. — Ты помнишь девочку, которая приходила ко мне несколько лет назад? Алиса Доджсон?

— Доджсон? — Аркадьевич задумался. — Что-то не припомню.

— И я не помню. — Легран помолчал. — А она помнит. Девять лет.

— И что?

— Не знаю. — Он вздохнул. — Просто... подумал, что иногда мы не замечаем тех, кто нас любит.

— Ты устал, Дмитрий.

— Знаю.

Он отключился и снова посмотрел в окно. Дождь. Серое небо. Петербург.
А где-то в Москве девушка, которая выросла, но так и не дождалась.
Он не знал, что с этим делать. Но знал, что теперь будет помнить. Хотя бы помнить.



Ермолов. Кремль.

Он узнал. Конечно, узнал. Его люди докладывали всё.

Алиса вернулась из Парижа. Поругалась с Ржанниковой, которая пускала в зал Громова. Того самого, кто был её злейшим врагом. Тирана. Убийцу.

Ермолов сжал кулаки. Он не мог вмешаться напрямую. Но мог сделать так, чтобы Ржанникова больше не пускала Громова в зал. Мог сделать так, чтобы Громов вообще не приближался к Алисе. Он мог лишить его гражданства России, или посадить за его преследования и угрозы.

Он взял телефон, набрал номер.

— Ржанникова. Марина. Преподавала вальс Громову Виниамину, которому нужны были от Алисы деньги. Пусть больше не работает с Громовым. Иначе — проблемы.

— Сделаем.


За окном занимался рассвет. Москва просыпалась.  Где-то в Петербурге Легран смотрел на дождь и думал о том, кого не замечал девять лет. Где-то в Израиле Понтий читал Талмуд в бомбоубежище.

А он, Владислав Ермолов, держал небо над её головой. Тихо. Незаметно. Как отец


Москва. Кремль. Кабинет Ермолова. Утро.

Владислав Ермолов просматривал сводку за неделю. Война на Ближнем Востоке набирала обороты, Грамп продолжал безумствовать в Белом доме, Громов метался в Тель-Авиве, не имея возможности вернуться. Но мысли Ермолова были заняты другим.

— Что по Алисе? — спросил он помощника.

— Вчера была на репетиции у Монте. Потом гуляла по ВДНХ. Долго стояла у фонтана «Дружба народов». Смотрела на скульптуры.

— Одна?

— Одна. Но... — помощник замялся. — Есть кое-что. Она хранит фотографии. В квартире, в старой коробке. Мы нашли при проверке.

Ермолов поднял бровь.

— Что за фотографии?

— Легран. Дмитрий Николаевич. Ректор Академии Кшесинской. Две совместные фотографии. Одна — на ВДНХ,  Вторая — на каком-то приёме, годом позже. Она рядом с ним. Улыбается.

Ермолов медленно откинулся в кресле. Взял со стола чашку, отпил. Поставил обратно.

— Девять лет, — сказал он тихо. — Она любит его девять лет.

— Судя по всему, да.

— А он?

— Легран её не помнит. Она была у него в Академии, но он её не запомнил. Он живёт в своём мире. Кабинет на пятом этаже. Репетиции. Ученики. Аркадьевич.

Ермолов закрыл глаза. Перед ним стояла она — в метро, с книгой Канта. Потом — в красном пальто, с разбитым носом. Потом — у Королевского театра, где она искала взглядом кого-то, кто не приходил.

— Она говорила ему? — спросил он.

— Писала письмо. Год назад. Отправила в Академию. Он не ответил.

— Значит, не знает.

— Или знает, но не знает, что делать.

Ермолов встал, подошёл к карте на стене. Ближний Восток полыхал красным. Где-то там, в Израиле, Громов пил виски и смотрел новости. Где-то там, в Вашингтоне, Грамп считал себя Иисусом. А здесь, в Москве, девушка хранила фотографии человека, который стал для неё всем — и не подозревал об этом.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он, не оборачиваясь. — Что все эти большие игры — война, политика, дипломатия — они ничто по сравнению с этим. С её болью. С её ожиданием. С этими фотографиями в старой коробке.

— Вы думаете, она всё ещё ждёт?

— Не знаю. — Ермолов покачал головой. — Но она пыталась. Сотни раз пыталась выкинуть его из головы. Не получилось. Значит, что-то держит.

Он вернулся к столу, сел. Взял телефон, набрал номер.

— Алиса. Привет.

— Владислав? — голос удивлённый. — Что-то случилось?

— Нет. Просто хотел услышать. Как ты?

— Нормально. Устала. Монте гоняет.

— А что нового?

Пауза.

— Ничего. Всё как всегда.

— Алиса. — Ермолов помолчал. — Я знаю про Леграна.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— Откуда? — наконец спросила она.

— У меня свои источники. — Он вздохнул. — Ты хранишь фотографии.

— Это... это неважно.

— Важно. — Голос Ермолова стал мягче. — Алиса, послушай меня. Ты не глупая. Ты не сумасшедшая. Ты — человек, который любит. Это не болезнь. Это не слабость. Это то, что делает тебя живой.

— Все смеются, — тихо сказала она. — Все говорят, что он старше, что это ненормально.

— Ненормально — это когда убивают во имя пророчеств. Когда бьют женщин. Когда считают себя Иисусом. А любить — нормально. Даже если не взаимно. Даже если больно. Даже если девять лет.

Пауза.

— Я уважаю его, — вдруг сказала Алиса. — Больше, чем люблю. Это не просто чувство. Это... преклонение. Он — тот, на кого я равняюсь. Его знания, его школа, его путь. Я держу эти фотографии не потому, что страдаю. А потому, что помню. Помню, как он держал меня под руку на ВДНХ. Как я держала  его руку. Как шептала что-то в след. Это было... настоящее. Даже если он не заметил.

— И ты всё равно хранишь фотографии.

— Да.

— Почему?

— Потому что возраст не при чём, Владислав. Если человеком пропитано сердце — это навсегда. Даже если он никогда не узнает.

Ермолов молчал. Он слышал в её голосе не отчаяние, а тихое, упрямое достоинство. То самое, которое заставило её выжить после угроз Громова, после предательства Пьетро, после пустой квартиры и минстроя.

— Алиса, — сказал он наконец. — Ты знаешь, что я тебя не осуждаю?

— Знаю.

— И знаешь, что я рядом?

— Знаю.

— Тогда живи. Танцуй. Люби. Даже если это больно. Даже если это никому не понятно. Просто живи.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты... ты как отец. Второй отец.

— Я и есть второй отец, — усмехнулся Ермолов. — Хотя формально не имею права. Но плевать на формальности.

Она тихо засмеялась. Впервые за долгое время — искренне.

— Ладно. Пойду. У меня репетиция.

— Иди. И держи удар.

— Держу.

Она отключилась.



Тель-Авив. Квартира Громова.

Громов сидел перед телевизором. Бегущая строка сообщала: «Иран продолжает наносить удары по территории Израиля. Сирены воздушной тревоги звучат в Тель-Авиве, Хайфе, Беэр-Шеве. ЦАХАЛ наносит ответные удары по объектам "Хезболлы" в Ливане».
Он выключил звук. Достал телефон. Посмотрел на фотографию Алисы.
— Я хотел другого, — прошептал он. — Я хотел, чтобы ты была рядом. Чтобы ты смотрела на меня. Чтобы ты любила меня.
Он вспомнил, как предлагал ей остаться. Как говорил, что заберу её в Израиль. Как мечтал о жизни с ней — о доме, о семье, о старости вдвоём. Он хотел её. Не только как собственность. Как женщину. Как спутницу. Как ту, кто будет рядом, когда всё рухнет. Но Алисе был неприятен Вениамин поэтому она держала с ним дистанцию, что его очень злило.
А она в ответ на его предложение пыталась вернуть деньги. Те самые двенадцать миллионов, о которых ничего не знала, пока не появился хвост. Она не хотела слежки. Не хотела быть с ним. Она хотела только избавиться от долгов в компании и от него самого.
— Дура, — прошипел он. — Я тебе всё предлагал. Всё. А ты... Обесценила меня.
Он швырнул телефон на диван. Война за окном, война внутри. И никого, кто мог бы понять.
Он не знал, что за ней следит Ермолов. Не знал, что у неё есть второй отец. Не знал, что она хранит фотографии Леграна.
Он знал только одно: она должна быть с ним. Стать его женщиной, его собственностью. Его игрушкой.  И он вернётся, рано или поздно никто не знал. Но все знали, что от Алисы ему нужно что-то большее, чем украденные миллионы и грубые отказы Алисы о совместном будущем. Он думал что его идеи осуществляться, когда он вернётся в Россию.

Петербург, Академия Кшесинской. Пятый этаж.

Легран сидел в своём кабинете. Перед ним лежало письмо Алисы. Он перечитывал его уже в десятый раз.
«Я ждала вас, как Роза ждёт Маленького принца. Терпеливо. Верно. Глупо».
Он не помнил её. Но теперь знал. Знал про девять лет. Про фотографии. Про ВДНХ, где она держала его под руку и что-то шептала.
Он не мог вспомнить тот день. Не мог вспомнить её лицо. Не мог вспомнить, как она выглядела, когда стояла рядом.
И от этого ему было... не по себе.
Он встал, подошёл к окну. Посмотрел на здание архитектурной академии напротив. Там работал Аркадьевич. Его друг. Его коллега. Человек, которого он выбрал вместо неё.
Он не знал, что с этим делать. Но знал, что теперь будет помнить. Хотя бы помнить.
— Алиса Доджсон, — прошептал он. — Кто ты?
Ответа не было. Только дождь за окном.



Москва. Квартира Алисы. Вечер.

Алиса сидела на полу, разбирая старую коробку. В ней лежали две фотографии. Обе — с Леграном.
Первая — на ВДНХ,Она держит его под руку. Улыбается. Он смотрит прямо, спокойно, с тем самым выражением лица, которое она знала наизусть. Вторая — на приёме,  Они стоят рядом. Она — в платье, он — в костюме. Оба улыбаются.
Алиса взяла первую. Долго смотрела.
— Я пыталась, — прошептала она. — Сотни раз пыталась выкинуть тебя из головы. Не получилось.
Она положила фотографию обратно в коробку. Закрыла крышку.
За окном шёл дождь. Весна. Где-то в Тель-Авиве метался Громов. Где-то в Кремле держал небо Ермолов.
А она сидела одна. С коробкой фотографий. С любовью, которая была прежде всего уважением.
— Возраст не при чём, — сказала она вслух. — Если человеком пропитано сердце — это навсегда.
Она закрыла глаза. И представила его — Леграна. Такого, каким видела в детстве. Принца в красном костюме. Который танцует так, как не танцуют боги.
— Доброй ночи, Дмитрий Николаевич, — прошептала она.
И впервые за девять лет не почувствовала боли.
Только тихую, светлую грусть.
И уважение.



Тот, кого не выбрала

Москва. Квартира Алисы. Ночь.

Алиса сидела на кухне, глядя в окно. Дождь стучал по стеклу, весна не спешила, и в этой серой тишине ей вдруг вспомнилось то, что она старалась забыть.

Замуж она вышла не по любви. И даже не по расчёту. Назло. Пьетро бросил её — оставил одну в пустой съёмной квартире, с долгами, с разбитым сердцем и сознанием того, что её предали. И тогда, в том отчаянии, она приняла предложение человека, который был рядом. Не потому, что любила. Потому что хотела доказать — себе, Пьетро, всему миру — что она не сломлена. Что её можно выбрать. Что она чего-то стоит.

Но уже в первую ночь после свадьбы она поняла, что не сможет играть эту роль. Не сможет притворяться. Не сможет жить с человеком, которого не любит, и делать вид, что всё хорошо.

Она сидела на краю кровати, в белом платье, которое казалось чужим, и смотрела на своего мужа.

— Я должна тебе сказать, — начала она тихо. — Пока не поздно.

Он замер. Ждал.

— Я много лет люблю другого человека, — сказала Алиса. Слова дались тяжело, но она знала — лучше сейчас, чем потом, когда ложь прорастёт корнями. — Я не могу это изменить. Не могу выкинуть его из головы. И не могу делать вид, что тебя люблю.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— Зачем ты тогда вышла за меня? — спросил он наконец.

— Чтобы доказать, что я чего-то стою. Чтобы забыть. Чтобы перестать ждать. — Она опустила глаза. — Прости. Это было нечестно.

Он долго молчал. Потом встал и вышел из комнаты.

Больше они не жили как муж и жена. Они стали соседями — вежливыми, далёкими, чужими. Он не спрашивал её ни о чём, она не пыталась объяснить. Они просто существовали рядом, пока Алиса не поняла: так больше нельзя. Ни для него, ни для неё.

Она собрала вещи. Немного — пара сумок, пуанты, старые свитера, коробка с фотографиями. Сложила аккуратно, без спешки. Посмотрела на пустую комнату, на кровать, где так и не научилась спать спокойно. И вышла.

Он не остановил её. Не потому, что не хотел — потому что знал: она всё равно уйдёт. Рано или поздно. Так лучше — раньше.

Алиса закрыла за собой дверь и пошла по лестнице вниз. На улице был вечер, пахло весной, где-то орали птицы. Она шла одна, с сумками в руках, и чувствовала, как что-то отпускает. Не боль — она осталась. Не любовь — она никуда не делась. А вот чувство долга перед человеком, которого не любила, — оно уходило. Медленно, но уходило.

Она сняла маленькую квартиру на окраине. Однушку, с окнами во двор. Там было тихо. Там можно было дышать.

Она сидела на полу в пустой комнате, с коробкой фотографий, и думала о том, что иногда уйти — это не поражение. Это честность.


Она закрыла глаза. И представила  Леграна, которым восхищалась в первую очередь как человеком. Король Солнце на сцене. Принц в красном костюме на большой сцене Королевского балета. Алиса пыталась забыть Леграна, но память насквозь была пропитана словами родителей, которые твердили о том, что Легран единственный человек, который понимает как устроен мир, поэтому ничего удивительного в том, что он не обращает внимания, хоть и наблюдает за происходящим со стороны.
Доброй ночи, Дмитрий Николаевич, — прошептала она.
И впервые за девять лет не почувствовала боли.
Только тихую, светлую грусть.
И уважение и спокойствие.