А и Б сидели на Трубе

Эта комната в Каунасе пахла старыми газетами, сыростью и лекарствами, которые Броник регулярно забывал принимать.

К сорока восьми такое выпадение из реальности просительно, как утверждал врач, надо было только меньше таскаться на людях — тогда пропущенная доза лекарств не так была заметна: люди же Броника бесили жутко. Иногда ему вообще приходило в голову желание оказаться невидимкой — и надавать окружающим хороших "пуделей", однако лекарства не давали такого счастья: показать обидчикам, где раки зимуют.

В медкарте Броника фиксировалось краткое досье: пол — мужской, образование — четыре класса, хотя мальчишка проучился шесть лет или даже семь, просто приходилось отсиживаться в одном классе дважды, статус на текущий момент — безработный.

Соседи не имели представления о сухих строчках сей амбулаторной карты. Перед ними представал хорошо потрепанный мужчина за сорок с тихим, шуршащим голосом и диагнозом, озвучиваемым шепотом и с оглядкой не слышит ли сам "вялотекущий", оттого что у цивилизованных людей не принято лезть в личную жизнь других. Как выяснится несколько позже в кабинетах строгих товарищей никто из соседей по коммуналке ничего особенного в Броникусе не замечал, дядечка был явно безобиден, зачастую погружен в какие-то свои мысли, легко терял нить беседы, замирая на полуслове, сконцентрировавшись на какой только ему видимой точке пространства.

Обыденность мира была разрушена в один день: в дверь коммуналки постучали. Звонок у Броника отродясь не работал. Да и не ходил к нему никто. Зачем же вставлять ту кнопку в сломанный корпус дверного звонка?

Тем не менее, в тот раз довольно громко кто-то ломился в тишину пустой квартиры, поскольку в рабочий день Броник был один дома, хочешь — не хочешь, раз стучат — надо открыть? За порогом стояли двое. От них пахло хорошим табаком, как от врача в его лечебном корпусе, причем того, самого у них главного, а не таким кислым куревом как у санитаров. Бронику это понравилось — он тут же посторонился, пропуская гостей. Мужчины не разувались, что и не требовалось в общем коридоре. Вообще вошедшие выделяли вокруг какую-то тяжелую энергию, что Броник, будучи лишенным многих нормальных мужских черт, всегда замечал сразу: именно силу и хватку. Возможно срабатывал инстинкт выживания и самосохранения. При его периодических "залётах" в стационар в лечебное отделение попадали иногда такие типы, что не поддавались усмирению даже нескольких санитаров.

Между тем один из визитёров, без приглашения пройдя на кухню, пока растерявшийся  Броник подтверждал, что он тут один в квартире, положил на шаткий кухонный стол тяжелый холщовый сверток, от которого остро  потянуло химией и шахтной гарью. Мысль про шахты возникла из памяти моментально, Броник когда-то распознавал запах подземелий не понаслышке.

— Свейки, Бронисловас, — почти металлическим тоном поприветствовал более крепкий, бывший на целую голову повыше Броника.

— Здравствуйте, — по привычке отозвался хозяин, потом будто испугавшись чего-то быстро-быстро исправился, — Свейки* (повернувшись ко второму, со свертком), лабден*.

— Пришло твое время. Родина доверила тебе миссию. Твой отец не может тебе сегодня поручить... Помнишь про НКВД?

Броник пока ничего не понимал, но про НКВД он помнил, мама всегда пугала его, если он что-то дела не так: закончишь как отец. Это значило за тобой сейчас придет НКВД. Броник тут же испуганно садился на стул и, выбрав какую точку рядом, делал вид, что он не нужен никакому НКВД — приходить за ним не нужно. Он умеет себя вести: не шумит, ничего не требует, ест мало. Зачем его убивать?

Путаясь в восприятии НКВД и "этих" Броник вникал в какой-то план «А». Главным был  сверток. Его следовало отнести в нужное для миссии здание и там привести в действие. Броник смотрел на сероватые бруски аммонала, опутанные тонкими, как вены, проводами. В это самое время что-то долго, терпеливо объясняли. Говорили про сакральную дату — пятнадцатое июня. Про сорок первый год. Про то, что нужно поехать в Ленинград, войти в самое сердце их империи — в Эрмитаж — и разнести к чертям их гордость. Символ их сытой, оккупационной власти. От шума вокруг и непривычных слов голова начала гудеть. Стало чесаться где-то внизу, но при посторонних Броник стеснялся почесть это место - вдруг они что-то заподозрят нехорошее? Правилами было запрещено чесаться в таких местах при всех.

— Ты войдешь в историю, Броник, — горячо шептал второй. — Твое имя будут помнить в Каунасе и во всех наших странах вечно.

Броник кивал, только бы они скорее ушли: левая часть головы уже просто разрывалась от резкой боли,  будто там ворочался какой-то предмет. Словно заметив его состояние, мужчины переглянулись и прекратили бить в набат.

— Голова? — явно сочувствующий голос.

Несчастный лишь кивнул. К удивлению его не заругали, не сказали ничего про НКВД, ему дали какую-то крупную овальную таблетку и даже налили воды — запить. Таблетка была настолько крупной, что чуть прошла в горло, подгоняемая целым граненым стаканом воды.

— Ещё?

Мужчина отрицательно помотал головой. Отдышаться усадили у окна, открыв форточку. Когда Броник вновь осознал происходящее, в его воспаленном мозгу впервые зажглось солнце. Он — не ничтожество. Он — карающий меч.

Вот братья его отца принесли подтверждение: камуфляж, рыцарские доспехи.

Броник понял как это всё нужно надеть и как привести в действие. Все было довольно просто. Как он сам не догадался, что так можно избавиться от страха перед каким-то темным зверем, именуем НКВД, который сломал ему жизнь.

Между прочим выяснилось: ничего пока надевать не нужно. Достаточно понять, запомнить порядок действий.  Бронику показалось: запомнил. Во всяком случае он кивал осознанно. Это не был страх перед грозными голосами незнакомых мужчин. "Почему незнакомых",  — пришло на ум Бронику, мученику показалось, что гости назвали свои имена, но из-за проклятой головной боли он не запомнил или не расслышал. Переспросить показалось неудобно, вдруг серьёзные люди  подумают, что он глуп и не справится с миссией. А о таком подарке судьбы мечтают многие в Латвии.

В память врезалось, что на вокзале сопровождающий (один из посетителей, тот что пониже, менее страшный) что-то сказал про Москву: мол, нет билетов на Москву  —поедешь в Ленинград. Броник не очень точно помнил: они сразу, еще в квартире, предлагали Ленинград, или сначала речь шла про Москву. Уточнять Броник не стал — НКВД было всесильно: какая разница куда ехать.  В пути борец за все хорошее против всего плохого не замечал спертого вагонного воздуха, неудобной боковой полки, бережно прижимая к себе сумку, и чувствовал себя титаном. Ленинградский вокзал встретил гостя суматохой. На вокзале было душно. Пусть и северное — отпускное лето никто не отменял.

Выйдя в город, Броник нашел какой-то мотор и показал адрес. Деньги на дорогу у него были отложены отдельно в кармашке майки и пристёгнуты значком ГТО. Можно было и английской булавкой, но из острых предметов в доме — только значок ГТО.  Потом Броник нашел какой-то подъезд — нужно было от того, где стала машина пройти  в третий по счету. Позвонить, спросить: "До субботы поживу?" Ответят: "У Бога дней много". Если все сойдется — дальше все будет хорошо.

Субботним утром хозяева квартиры помогли обмотать тяжелые бруски вокруг ног (как оказалось в дорожном саквояже этих опасных штук не было — лежали обычные журналы, которые он глупец отчего-то принял за камуфляж и так нежно обращался всю дорогу, чувствуя себя особенным среди обычных людишек с их яйцами и курицей в шуршащих кульках). Провода, которые все так же напоминали вены, между тем, холодили кожу, причем непривычный холод не давал погаснуть внутреннему праведному огню. Бронику оставалось всего ничего до последних шагов по плану «А».

Перехват каким-то незнакомыми мужчинами случился в привокзальном сквере, за час до открытия музея. Броник даже не осознал, как его втиснули в черную «Волгу» с темными стеклами между двух молодых и крепких спортивного телосложения парней. Сначала проявился испуг — НКВД, и Броник ждал ударов, отчего втянул голову в плечи и прикрыл лицо руками, сколько сумел. Однако не били. Что-то было не так — понять "что", Броник не мог, отчего опустил руки. Тот, что слева, произнес какую-то фразу, придвинувшись почти вплотную у уху, однако Броник не уловил смысл. Это был непонятный даже если и русский язык. Человек, сидевший на переднем пассажирском сиденье все время пристально наблюдал за происходящим в салоне. Наконец-то он поймал в зеркале заднего вида осмысленный взгляд Броника. То ли свет так падал, то ли глаза у "главного" были какие-то рыбьи — бесцветные. Если бы Броник был человеком более искушенным — ему бы на ум пришло простое слово: "линзы". Хотя откуда бы оно возникло, если линзы в Союзе еще не были так распространены как привычные очки. В голосе смотревшего не Броника ледяными глазами между тем проклюнулись нотки искреннего, почти отеческого сожаления. Отчего страх в солнечном сплетении Броника медленно, но уверенно начал  оттаивать.

— Ну что же ты, Бронисловас? Куда же ты вырядился? — тихо, как бы между делом, уточнял старший, при этом явно кивая на выпирающие под брюками холщовые пакеты. — Тебя же сдали твои лесные братья. Как мясо сдали. Ты думаешь, ты герой? Ты для них — кусок аммонала на ниточке. Билет в один конец. Нажмешь кнопку — и от тебя даже мокрого места не останется. Никакого Каунаса ты больше не увидишь. Зачем тебе это? Ты же не смертник.

Броник, сам того не замечая, облился потом и задрожал. Что это все значит? Как это "смертник"? Мозг лихорадочно дорисовал картину: кровавые куски его тела разбросаны по какому-то освещенному солнцем залу. Внутренне солнце в его голове покачнулось и начало гаснуть, уступая место ледяному ужасу. Провода на ногах вдруг показались змеями.

— Мы предлагаем тебе альтернативный, я хочу сказать "запасной", вариант событий, — ласково продолжил человек на переднем сиденье явно довольный, что не пришлось долго объяснять что к чему "гостю Ленинграда". — План «Б». Жизнь, Броник. Простая, долгая жизнь. Мы уберем детонаторы. Твоя взрывчатка не взорвется, она останется просто смертельным камуфляжем. Для картинки ("если за тобой будут следить в Эрмитаже твои хозяева" - услышал это Броник или додумал позже, он так и не сообразил потом). А у тебя в кармане будет вот что.

Парень справа протянул Бронику тяжелую, аптечного стекла бутыль. "Аккуратнее", — предупредил чей-то возглас. Миссионеру сообщили: концентрированная серная кислота. Одного взгляда на бутылку было достаточно, чтобы захотеть выскочить из машины и бежать куда глаза глядят. Если у змеев на ногах отнимут жало, то яд все  равно будет зловеще бултыхаться рядом с животом. "Сколько же их?" — жалобно простонал несчастный пойманный словно в паску крыса Броник.

— Журка**, — только и услышали рядом. Но не уловили, что это не жалоба на жару — по вискам пойманного в клещи, текли струйки липкого пота.

— Тебя в какой зал направили?

Выяснилось, что в тот где людей побольше будет: возле самой дорогой картины по ходу.

Инструктор кивнул согласно: выбор верный.

— Зайдешь в зал Рембрандта. Милиции там не будет, так что не суетесь. Не привлекай к себе внимания, не оглядывайся. Так и спросишь, как научили: где самая дорогая картина? Тебе покажут на голую бабу — «Данаю». Плеснешь на нее кислотой, разок ударишь ножом. Покричишь как уговорено свои лозунги про свободу Литвы.

— Суки, не угомонятся никак за столько-то лет, — не выдержал напутствий правый "конвоир". На что немедленно получил подзатыльник коллеги и одобрительный кивок старшего.

Броник не заметил небольшой заминки, потому что пытался вспомнить свои лозунги и холодел внутри от того, что должно было случиться потом, если бы его не остановили. Отступнику даже было странно: как он сам не догадался, что его не то что не вернут на Родину отбывать наказание по требованию своих людей в прокуратуре, возвращать в принципе будет нечего! Как бальзам на душу до него постепенно добирался смысл предложения:

—  Тебя скрутят. Но никто тебя не расстреляет, даже не бойся. Мы отправим тебя в хорошую, тихую лечебницу, где тебя на достанут твои надзиратели. Да, это закрытая больница, но ты будешь ЖИТЬ. Каждое утро будешь видеть рассвет. Соглашайся на план «Б». Это подарок нашего общего Бога, Броник.

...Через три дня в сыром следственном изоляторе Ленинграда за столом сидел следователь КГБ, листая пухлое дело. Напротив тупо глядел в одну точку Броник. Подследственный был бледен, растрепан, глух к недоевшим вопросам каких-то тупых журок. Уже давно два наложившихся друг на друга блока — план «А» и план «Б» — столкнулись в его поврежденном мозгу, породив чудовищный, искрящий ураган. Ответы  перетекали тупо с места на место, то вплывал один вариант событий, то другой. И Броник даже под страхом смерти не мог вспомнить какой из планов он там привел в исполнение.

— Итак, обвиняемый Майгис, давайте сначала, — устало сказал следователь, включая магнитофон. — Каковы были ваши истинные мотивы? Зачем вы пронесли в Эрмитаж четыре килограмма аммонала и бутылку серной кислоты?

Броник потеребил ворот робы. В его голове кричали лесные партизаны, и тут же ласковый голос из «Волги» обещал ему рассветы в Ташкенте. Почему в Ташкенте? Он не был уверен, что слышал про Ташкент в машине. Зато про Рембрандта - точно шел разговор, потому что его просили дважды повторить это странное слово. И еще в этих картинах из зала Рембрандта на стене висела голая баба со вспоротым животом, а под ногами тикали невидимые часы.

— Я... я против разжигания похоти, — забормотал Броник, глядя сквозь следователя.
 — Эта баба, Даная... она шлюха. Греховодница, у мужчин от неё желание трахнуть все, что есть рядом. Мне еще дома на лечебных сеансах намекали, что это не только на меня накатывает... (вдруг Броник посмотрел прямо в глаза следователю) не отнекивайся, так она действует на всякого. Я хотел окропить её святой водой. То есть кислотой. Чтобы люди вышли из морока...

— Ты это полегче со своими фантазиями... Кто из нас кто не забывай... Женоненавистник выискался. И ещё фактик, как грится, вещь упрямая, слышал нет? (дав минуту на возращение подследственного в реальность) у вас на ногах была взрывчатка! — повысил, в конце концов , голос следователь. — Вы хотели взорвать Эрмитаж ровно пятнадцатого июня, в годовщину вступления советских войск в Литву? Вы пытались совершить политический акт?

— Да... нет... — Броник схватился за голову. Провода внутри него окончательно перепутались. — Там было много людей. В субботу. Откуда в субботу люди? (следователь смотрел на него с удивлением - действительно, откуда бы в выходной в музее толпа посетителей? - нарочно не придумаешь)

—  Я пожалел их. Я вспомнил, что я патриот, но патриоты не убивают детей. Дети там были точно! Но при чем тут дети? ...  Или убивают? Какое сегодня число, гражданин начальник? Пятнадцатое? Или тридцатое? Я не помню... Моя душа... она лежит к свободе. Но свобода — это когда ты живой в тихой комнате, и тебе дают таблетки. По плану «Б»... Или по плану «А» я должен был сгореть? Вы этого для меня хотели? Смерти моей со своим НКВД?

Следователь вздохнул, выключил магнитофон и сделал пометку в блокноте: «Психически нестабилен. Симптомы шизофрении в стадии обострения. Не усматривается связи с организованными группами. Чистый одиночка-вандал».

За плохо помытым окном шумел июньский Ленинград. На закрытой реставрационной площадке Эрмитажа доверенные люди уже натягивали на подрамник чистый холст, а на теневых счетах «Китайского банка» в Нью-Йорке ложились первые миллионы долларов за оригинального, еще пахнущего серной кислотой Рембрандта. План «Б» был исполнен безупречно. Броник получил свою жизнь. И навсегда забыл, кто он такой.



По мотивам версии с "Эдиной" (роман А. Константинова "Журналист-2")



* приветствия (лат.)
** крыса (лат.)