Род, Ад и Рай

NOTICE: все что написано в художественном рассказе есть мысли автора, его душевные метания и размышления. Ничьих чувств не задевается, рассуждения идут логически основываясь на догмах церкви.

Я сидел на кухне, пил пиво и смотрел, как тает лед в стакане. За окном шел дождь. Не сильный, просто монотонный, как тиканье часов в пустой комнате. Я думал о своем деде.

Он умер много лет назад. Я почти не помню его лица, только запах табака и звук, с которым он чистил яблоко. Длинная, закрученная спираль кожицы, которая падала на газету. Иногда мне кажется, что это единственное, что от него осталось — эта спираль.

Но он был верующим. Это я знаю точно. У него на стене висела иконка — небольшая, потемневшая от времени, с тонкой серебряной ризой. Он никогда не говорил о ней, не молился при мне, не водил меня в церковь. Просто она была. Как часы. Как шкаф. Как что-то, что не требует объяснений. Он верил тихо, как дышат во сне.

Я взял еще одну банку из холодильника. Открыл. Звук был резким, как выстрел в тишине.

В христианстве, если посмотреть на это трезво, есть одна странная штука. Люди умирают и попадают в какое-то определенное место. В рай. Или в ад. Это как два разных города, между которыми нет сообщения. Ни поездов, ни автобусов, ни даже факса.

И самое главное — они там заперты. Не просто «находятся», а именно заперты. Как в комнате без дверей. Как в камере, из которой нет выхода. Ты можешь стоять под окнами и кричать, но стекло звуконепроницаемое. Ты можешь молиться, ставить свечки, заказывать сорокоусты — но это как говорить в выключенный микрофон. Твои слова никуда не идут. Они просто растворяются в воздухе этой кухни, между банкой пива и пепельницей.

Если твой дед в аду — он заперт там. Навсегда. Ты не можешь передать ему стакан воды. Если он в раю — то же самое. Он заперт в раю. В блаженстве. В свете. И оттуда он тоже не может тебе помочь. Не потому что не хочет. А потому что не может. Рай — это не командный пункт. Это не диспетчерская вышка, откуда можно координировать помощь внукам. Это просто место. Красивое, светлое, но — место. И ты там не абонент. Ты вообще вне зоны действия сети.

Я вспомнил, как однажды, когда у меня были неприятности на работе, я вдруг ни с того ни с сего подумал: «Дед, помоги». Это было глупо. Я даже не знаю, молился ли он когда-нибудь за меня. Наверное, молился. Тихо, про себя, как делал всё остальное. Но я почувствовал, что если бы он мог, он бы понял. Он бы просто сидел рядом и молчал. Иногда молчание — это единственное, что нужно.

Но он не может. Он заперт. Оттуда нет выхода. Нет даже щели, через которую можно было бы просунуть руку.

И вот тут я задумался о другом. О том, что было до христианства. О том, что, наверное, было в крови у моего деда — до иконки, до тихой веры, до всего этого. О том, что было у его деда, и у деда его деда.

Язычество этого не отрицает. Совсем не отрицает. Наоборот.

В той старой системе, о которой я почти ничего не знаю — только обрывки, как сны, которые забываешь утром, — род не был заперт. Род был живым. Предки не уходили в какие-то далекие города без обратного адреса. Они оставались. Они были рядом. В земле, в воздухе, в огне очага, в шорохе листвы, в тени у порога. Они могли помочь. И они помогали. Не метафорически, а реально — по крайней мере, так думали люди. Ты мог попросить. Ты мог задобрить. Ты мог накормить их, напоить, сказать им что-то важное. И они слышали. Они отвечали. Они были не «частным делом», а частью тебя. Ты был частью их. Это не разрыв, а непрерывность. Как река, которая течет из прошлого в будущее, и ты — просто один из ее изгибов.

Я вспомнил, как бабушка — мать моего деда — рассказывала что-то про домового. Я тогда не слушал. Мне было лет семь, я хотел смотреть мультики. Но краем уха я уловил: «Он у нас живет. Он помогает. Только его нельзя обижать». Я тогда подумал: «Какая ерунда». А теперь сижу и думаю: может, это и не ерунда была. Может, это была та самая связь, которую потом аккуратно вырезали и заменили иконкой. Иконка красивая, но она молчит. Бог то всё видит и всё знает, но как это узнать? Это неизвестно.Но где Бог, а где порог! А домовой — если он был — мог хотя бы скрипнуть половицей. Хотя бы дать знак, что он здесь. Что он не заперт. Что он рядом.

Получается, что христианство отрезало человека от корней. Оно сказало: «Ты — сам по себе. Твой дед — сам по себе. Ваша связь — только в молитве. А молитва — это односторонняя связь. Как радио: ты можешь передавать, но не можешь принимать». Язычество, насколько я его понимаю — а я его почти не понимаю, — говорило другое. «Вы — одно. Он не ушел. Он просто стал немного другим. Но он здесь. И он может помочь. И ты можешь помочь ему. Потому что вы — не частные дела. Вы — одно дерево. И корни у вас общие».

И тут возникает этот логический разлом, о котором я думал весь вечер. Трещина, в которую проваливается весь смысл.

Если я не могу повлиять на своих предков, то почему я должен нести ответственность за их грехи? Почему на мне лежит какая-то вина за то, что сделал прапрадед? Церковь говорит: «Потому что ты — часть рода». Но как я могу быть частью рода, если род — это просто список людей, запертых в разных комнатах без права переписки? Они не могут мне помочь. Я не могу помочь им. Мы даже не можем толком поговорить.

В язычестве этой проблемы нет. Там ты — часть рода, потому что род — это не список, а живая сеть. Ты связан с предками, потому что они здесь. Они не заперты. Они могут помочь. Ты можешь помочь им. Вы — одно. И если ты несешь ответственность за их дела — это не наказание, а просто факт. Как то, что у тебя глаза деда. Как то, что ты чистишь яблоки так же, как чистил он. Это не вина. Это связь. Это корень.

Христианство говорит: «Ты — частное. Спасайся сам». Язычество говорит: «Ты — часть. Мы все — одно». И в этом «одном» есть помощь. Есть поддержка. Есть что-то, что не заперто. Что не молчит. Что не исчезает.

Я не знаю, был ли мой дед язычником. Скорее всего, нет. У него была иконка. Тихая, темная, в серебряной ризе. Но где-то глубже, под этой иконкой, под всей этой христианской тишиной, может быть, еще жило что-то старое. Что-то, что знало: род не исчезает. Что предки не заперты. Что помощь возможна.

Может быть, поэтому я и подумал тогда: «Дед, помоги». Не как молитва. Не как обращение к святому. А как что-то более древнее. Как просьба к тому, кто рядом. К тому, кто не в раю и не в аду. К тому, кто просто здесь. В этой кухне. В этом дожде. В этой спирали кожицы на газете.

Я допил пиво и пошел спать. Дождь все еще шел.