Почему добрый Пушкин убил гениального Моцарта. Из-

Почему добрый Пушкин убил гениального Моцарта. Из-за денег?

Заглавие этой статьи выглядит шуткой. Собственно, с шутки всё и началось. Но чем внимательнее смотришь на даты, биографию Пушкина, его отношение к дуэлям, литературный рынок 1820–1830-х годов, цензуру и историю легенды об отравлении Моцарта, тем меньше хочется от этой шутки отмахиваться.

Сразу оговоримся: никаких документов, в которых Пушкин писал бы: «Мне нужны деньги, поэтому я решил отравить Моцарта», разумеется, не существует. И утверждать это как исторический факт было бы несерьёзно.

Речь идёт о гипотезе.

Пушкин становился профессиональным литератором, которому литература приносила основные деньги. Ему нужен был читатель. Читателю нужен был сюжет. При этом выбор сюжетов был существенно ограничен цензурой. И как раз в этот момент Европа любезно предоставила Пушкину почти идеальный литературный материал: всемирно известный гений, ранняя загадочная смерть, яд, завистливый соперник — и никаких российских политических осложнений.

Оставалось только убить Моцарта.

Добрый — не значит приятный

Сначала надо объяснить слово «добрый».

Делать из Пушкина кроткого, мягкого, приятного во всех отношениях человека совершенно незачем. Современники оставили о нём совсем другие свидетельства. Декабрист Николай Басаргин вспоминал: «Как человек он мне не нравился», отмечая в Пушкине бретёрство, самоуверенность и постоянное желание кого-нибудь осмеять или уколоть.

Это вполне соответствует известной биографии Пушкина. Он был вспыльчив, обидчив, язвителен, легко шёл на конфликт и чрезвычайно болезненно относился к вопросам чести. Умному человеку вообще бывает нелегко жить среди людей, а человеку пушкинского ума в николаевской России — тем более.

Поэтому «добрый Пушкин» в нашем заглавии означает не «милый Пушкин».

Смысл другой: есть основания предполагать, что Пушкину была неприятна сама идея бессмысленного лишения жизни — превращения живого в неживое.

Доказать внутреннее чувство человека, умершего почти двести лет назад, невозможно. Но посмотреть на его поведение и произведения можно.

Двадцать дуэльных историй — и ни одного убитого Пушкиным

На первый взгляд биография Пушкина работает против нашей гипотезы. Какой же противник убийства — знаменитый дуэлянт?

Но цифры дают неожиданную картину.

Владислав Ходасевич насчитал не менее двадцати дуэльных историй, благополучно закончившихся для Пушкина; роковая история с Дантесом была как минимум двадцать первой. Причём в 15 случаях из 20 инициатива вызова исходила от самого Пушкина. Из первых двадцати конфликтов лишь четыре действительно дошли до поединка. Четырнадцать дуэльных историй относятся к бурным молодым годам, а после возвращения из ссылки в 1826 году их число резко уменьшается.

То есть перед нами человек, который отчаянно любил сам ритуал риска, защиты чести, опасности — но за два десятилетия дуэльных приключений никого не убил.

Это различие существенно.

С Кюхельбекером дело, по свидетельствам, закончилось выстрелами в воздух или отказом Пушкина стрелять. В другом эпизоде, переданном Владимиром Далем, противник Пушкина выстрелил и промахнулся; Пушкин после этого приблизился, почти приставил пистолет ко лбу противника, спросил: «Довольны ли вы?» — и, получив утвердительный ответ, выстрелил в сторону.

Это не доказывает пацифизма. Пушкин действительно был бретёром, действительно рисковал собственной и чужой жизнью, а на последней дуэли, уже смертельно раненный, настоял на праве произвести ответный выстрел и ранил Дантеса.

Но всё-таки между человеком, любящим опасность, и человеком, любящим убивать, существует большая разница.

Пушкин явно принадлежал к первым.

Пистолеты любил. Охоту — значительно меньше

Есть ещё одна маленькая, но любопытная деталь.

Крестьянин из окрестностей Михайловского вспоминал, что Пушкин мог утром сделать из пистолетов едва ли не сотню выстрелов. На прямой вопрос: «А на охоту ходил он?» — последовал ответ: «Нет, охотиться не охотился: так всё в цель жарил». Другой местный свидетель тоже вспоминал, что Пушкин «на охоту с ними не ходил».

Здесь нельзя превращать воспоминание в абсолют: имеются позднейшие сообщения, связывающие Пушкина с охотничьими поездками, в частности во время путешествия с Далем. Поэтому фраза «Пушкин никогда в жизни не охотился» была бы слишком сильной.

Но михайловское свидетельство замечательно именно своим противопоставлением: стрелять любил — стрелять в живое не стремился.

В литературе встречается похожая ситуация.

В «Дубровском» Владимир Дубровский, скрывающийся под именем Дефоржа, действительно убивает медведя. Но это трудно назвать охотой. Его насильно запирают в комнате с голодным привязанным зверем; медведь идёт на человека, и Дефорж стреляет ему в ухо почти в упор. Пушкин предваряет сцену рассказом о жестокой барской забаве Троекурова и иронически называет её «благородным увеселением русского барина».

То есть убийство зверя здесь — самооборона от ситуации, созданной человеческой жестокостью.

Позже Дубровский убивает офицера уже в настоящем бою, защищая свою шайку от солдат. Это тоже существенно: Пушкин не создаёт стерильного мира без смерти. Он прекрасно понимает войну, дуэль, восстание, самооборону — ситуации, в которых человек убивает.

Наша гипотеза не состоит в том, что Пушкин считал любое лишение жизни невозможным. Она гораздо уже: бессмысленное, холодное превращение живого существа в мёртвое не вызывает у него восхищения.

Трупов у Пушкина хватает

И здесь возникает очевидное возражение: если Пушкин так относился к убийству, почему в его произведениях столько мёртвых?

Действительно, недостатка в них нет.

В «Цыганах» 1824 года Алеко за несколько минут убивает двоих — молодого цыгана и Земфиру. Пушкин не оставляет никакой двусмысленности: Земфира прямо говорит «твое убийство проклинаю», а после преступления перед Алеко лежат «два трупа», сам же он назван убийцей.

В «Борисе Годунове» всё действие существует в тени убийства царевича Димитрия и последующих политических смертей. В «Полтаве» казнят Кочубея и Искру. В «Капитанской дочке» восстание приносит виселицы и убийства. В «Каменном госте» гибнут Дон Карлос и сам Дон Гуан. В «Дубровском» люди погибают при пожаре и в вооружённых столкновениях.

Поэтому искать простую арифметическую закономерность — будто Пушкин с возрастом последовательно уменьшал число трупов, — пожалуй, не стоит.

Меняется скорее функция смерти.

У Пушкина убийца почти никогда не выигрывает от убийства. Алеко получает не Земфиру, а одиночество. Онегин после гибели Ленского не торжествует. Сильвио в «Выстреле», напротив, достигает нравственной победы именно тогда, когда наконец получает возможность убить врага — и не убивает его. Более того, Сильвио произносит удивительную фразу: ему кажется, что перед ним уже «не дуэль, а убийство», потому что он не привык целиться в безоружного.

И вот мы подходим к Сальери.

Самое холодное убийство у Пушкина

Сальери не защищается.

Он не воюет.

Его никто не оскорбил.

Он не находится во власти внезапной ярости Алеко.

Он не подчиняется дуэльному кодексу.

Он спокойно берёт яд и бросает его в стакан человека, называющего его другом.

Это, вероятно, одно из самых чистых — в криминальном смысле — убийств у Пушкина: преднамеренное, хладнокровное и совершенно не необходимое.

И именно здесь звучит знаменитое: «гений и злодейство — две вещи несовместные». После убийства эта фраза возвращается к Сальери и поражает уже его самого: если Моцарт прав, то совершённое злодейство ставит под сомнение собственную гениальность Сальери.

Получается любопытно.

Пушкин даёт читателю убийство — но делает убийство не украшением пьесы, а нравственной катастрофой убийцы.

Но зачем вообще понадобилось убийство?

И вот здесь появляется экономика.

К концу 1820-х годов Пушкин уже прекрасно понимал, что литература — не только искусство, но и профессия.

В ноябре 1829 года он прямо писал, что в Петербурге ему дают «по 10 рублей за стих», и добавлял чрезвычайно важную фразу: он богат не родовыми имениями, а своей «торговлей стишистой».

Это не уничижительное признание. Это сознание профессионального писателя.

В 1830 году через Плетнёва была заключена большая сделка со Смирдиным: тот получал право продавать оставшиеся экземпляры ранее вышедших пушкинских книг и обязался платить автору по 600 рублей ежемесячно в течение четырёх лет. Это 28 800 рублей. В следующем, 1831 году Смирдин заплатил Пушкину 10 000 рублей за «Бориса Годунова» и ещё 10 000 за «Повести Белкина».

Для сравнения: назначенное Пушкину в ноябре 1831 года государственное жалованье составляло 5000 рублей в год. То есть одни только 600 смирдинских рублей в месяц давали 7200 рублей в год — больше будущего царского жалованья.

Литература для Пушкина была серьёзным источником средств.

А деньги были ему очень нужны.

Болдинская осень: великие произведения и совсем невеликие финансы

«Моцарт и Сальери» завершён 26 октября 1830 года в Болдине. Замысел существовал значительно раньше: уже 11 сентября 1826 года Погодин записывает со слов Веневитинова, что у Пушкина есть «Моцарт и Сальери». Основная же работа над пьесой относится именно к 1830 году.

А финансовая обстановка вокруг женитьбы была скверной.

В 1830 году Пушкин писал: «Не успел я выйти из долга, как опять принужден был задолжать». Для устройства брака и решения имущественных вопросов пришлось закладывать Кистенёво. В феврале 1831 года Пушкин заложил 200 душ, получил фактически 38 000 рублей, из которых 11 000 отдал будущей тёще для обеспечения приданого Натальи Гончаровой. Эти деньги ему впоследствии не вернули.

Итак, дата окончательной работы над «Моцартом и Сальери» приходится именно на период, когда Пушкин одновременно переживает невероятный творческий подъём и совершенно прозаические денежные заботы.

Это ещё не доказывает, что деньги породили пьесу.

Но деньги из картины исключить уже невозможно.

Издателю нужно, чтобы читатель читал

Здесь возникает фигура Смирдина.

Приписывать ему буквальную фразу «Александр Сергеевич, добавьте труп» мы не имеем никакого права. Таких свидетельств нет.

Тем более нельзя переносить в 1830 год редакционную практику Осипа Сенковского: знаменитая смирдинская «Библиотека для чтения», редактором которой стал Сенковский, появилась только в 1834 году. Именно её литературоведение впоследствии назвало началом «торгового направления» русской журналистики.

Следовательно, Сенковского из непосредственной истории создания «Моцарта и Сальери» надо убрать.

Но Смирдин уже существовал. Книжный рынок уже существовал. Огромные гонорары уже существовали. И Пушкин сам считал деньги, тиражи и доходы с совершенно деловой точностью. В письме Плетнёву 1831 года он, например, рассчитывает прибыль от «Повестей Белкина»: 2000 экземпляров по 6 рублей = 12 000; минус 1000 за печать, минус 1000 процентов — итог 10 000 рублей.

Перед нами не романтический поэт, презирающий бухгалтерию.

Перед нами профессионал.

А профессиональный писатель знает: читателю нужно, чтобы что-нибудь происходило.

Одними «охами и ахами» литературу долго не продашь.

Но о чём позволено писать?

И вот тут вмешивается цензура.

После восстания декабристов пространство дозволенного для Пушкина стало особенно узким. 30 сентября 1826 года Бенкендорф официально сообщил ему волю Николая I: «государь император сам будет и первым ценителем произведений ваших и цензором». Через два месяца Бенкендорф уже делал Пушкину выговор за то, что тот читал новую трагедию знакомым до представления её на высочайшее рассмотрение.

«Борис Годунов» столкнулся с высочайшей цензурой; Николаю I предлагали «очистить» пьесу, фактически советуя Пушкину превратить трагедию в исторический роман.

В 1827 году возникло дело из-за стихов из «Андрея Шенье». В 1828 году — расследование по поводу «Гавриилиады»: дело началось после вмешательства духовной власти и велось по распоряжению Николая I; Пушкина официально допрашивали.

То есть к концу 1820-х профессиональный писатель Пушкин прекрасно понимал простую вещь.

Политика — опасна.

Русская история — легко превращается в политику.

Издевательство над религией — чрезвычайно опасно.

А читателю всё равно нужны конфликт, страсть и происшествие.

Что остаётся?

Ревность. Деньги. Любовь. Дуэль. Безумие. Преступление.

И убийство.

Причём желательно не русского государственного деятеля и не священнослужителя, а кого-нибудь совершенно безопасного для III отделения.

Например, давно умершего австрийского композитора.

Пушкиновед Сергей Бонди обращал внимание именно на этот поворот после «Бориса Годунова»: вместо политических событий и «судьбы народной» Пушкина начинает занимать личная психология, «судьба человеческая» — тот мир, из которого вырастут «Маленькие трагедии».

И тут появляется идеальный труп

Моцарт умер 5 декабря 1791 года.

Слух об отравлении возник почти немедленно. Уже сообщение из Праги, датированное 12 декабря 1791 года, говорило, что из-за необычной отёчности тела возникло подозрение: Моцарт был отравлен. Имени Сальери там ещё не было.

Через тридцать с лишним лет произошло то, что превратило старый слух в готовый сюжет.

В 1823 году тяжело заболевший престарелый Сальери оказался в больнице. По Вене начали ходить рассказы, будто в состоянии психического расстройства он признаётся в убийстве Моцарта. В 1824 году история вышла в европейскую прессу. При этом существовали и немедленные опровержения. Бывший ученик Сальери Игнац Мошелес оставил свидетельство, что сам Сальери категорически отрицал обвинение; в 1824 году появились и публичные выступления в его защиту.

Сальери умер 7 мая 1825 года.

А уже в 1826 году у Пушкина существует замысел «Моцарта и Сальери».

Совпадение по времени почти идеальное.

Свежая европейская сенсация буквально ложится на стол драматургу.

Причём какая сенсация!

Жертва — не безымянный человек, а Моцарт.

Убийца — известный композитор.

Мотив — зависть.

Орудие — яд.

Оба давно умерли.

Россия ни при чём.

Царь ни при чём.

Церковь ни при чём.

Декабристы ни при чём.

А литературное напряжение — максимальное.

Для писателя это почти готовый подарок.

Верил ли сам Пушкин в виновность Сальери?

Мы этого не знаем.

После появления пьесы Пушкин записал, что «некоторые немецкие журналы» сообщали о якобы сделанном Сальери предсмертном признании. Он добавил рассуждение: человек, способный из зависти освистать «Дон Жуана», мог отравить его создателя.

Однако пушкиноведы предупреждают: эту позднейшую заметку нельзя считать точным указанием на источник пьесы. Более того, содержащаяся в ней история о поведении Сальери на премьере «Дон Жуана» фактически ошибочна: Сальери тогда находился не в Праге. Исследователи допускают, что Пушкин мог воспользоваться ссылкой на «немецкие журналы» уже для защиты от обвинений в искажении истории.

И это для нашей гипотезы даже интереснее.

Пушкину как драматургу вовсе не обязательно было быть уверенным, что Сальери действительно убийца.

Достаточно было другого вопроса:

А что, если отравил?

Для криминалиста этого недостаточно.

Для драматурга — более чем.

Что говорит современная криминалистика

Сегодня положение Сальери значительно лучше, чем после Пушкина.

Доказательств того, что Моцарт был отравлен, нет. Установить точную причину смерти через два с лишним столетия невозможно: современного вскрытия не было, надёжного материала для токсикологии нет.

Но медицинские исследования скорее ведут совсем в другую сторону.

В 2009 году исследователи проанализировали 5011 записей о смертях в Вене за ноябрь–декабрь 1791-го и январь 1792 года, сравнив их с аналогичными периодами соседних лет. Они обнаружили необычный рост смертей молодых мужчин, сопровождавшихся сильными отёками — одним из главных симптомов последней болезни Моцарта. Авторы сочли картину совместимой со стрептококковой инфекцией, вызвавшей острый нефритический синдром, вероятно постстрептококковый гломерулонефрит.

То есть современный спор идёт прежде всего о том, от какой болезни умер Моцарт, а не о том, какой яд подсыпал Сальери.

Само предполагаемое «признание» Сальери также чрезвычайно ненадёжно. Оно дошло как слух о словах тяжело больного и психически расстроенного старика; прямого достоверного признания нет. Итальянская энциклопедия Treccani характеризует эти признания как никогда не подтверждённые непосредственными свидетельствами.

Поэтому исторический Сальери сегодня выглядит значительно ближе к оправданному, чем к осуждённому.

Но Пушкин уже вынес приговор.

И этот приговор оказался культурно гораздо долговечнее любого судебного.

Возражение, которое нельзя скрывать

Здесь честный исследователь обязан привести факт, который вроде бы разрушает всё наше рассуждение о деньгах.

Когда «Моцарт и Сальери» наконец появился в печати, Пушкин вовсе не положил гонорар себе в карман.

Пьеса впервые была опубликована в конце 1831 года в «Северных цветах на 1832 год». После смерти Дельвига Плетнёв предложил выпустить последний альманах в пользу семьи Дельвига, и Пушкин писал ему: «Я даю в них “Моцарта” и несколько мелочей».

Это важнейшая поправка.

Если под заглавием «Пушкин убил Моцарта из-за денег» понимать буквально: «Пушкин сочинил убийство, чтобы получить гонорар именно за эту публикацию», — такая версия не подтверждается и даже плохо согласуется с обстоятельствами первой публикации.

Но это не уничтожает более серьёзную гипотезу.

Она просто становится другой.

Речь идёт не о конкретной монете, полученной за конкретный труп.

Речь идёт о том, что к 1830 году Пушкин уже существовал внутри экономики профессиональной литературы. Он продавал книги, торговался с издателями, рассчитывал тиражи, получал крупные гонорары и открыто говорил о своей «торговле стишистой». Литературное произведение для него было одновременно искусством и товаром.

А товар должен быть прочитан.

Почему именно Моцарт?

Теперь все части складываются.

Пушкину нужен сильный конфликт.

Политический конфликт опасен.

Религиозный конфликт опасен ещё больше.

Бытовая сентиментальность сама по себе уже недостаточна.

Убийство даёт мгновенное напряжение.

Но Пушкину, судя по всему, не близка эстетика убийства ради убийства.

И тут ему достаётся сюжет, в котором можно одновременно удовлетворить все требования.

Дать публике преступление.

Не задеть российскую власть.

Не трогать церковь.

Не убить никакого реально живущего человека.

Взять человека уже сорок лет как умершего.

Взять предполагаемого убийцу, который тоже успел умереть.

И — самое важное — превратить уголовную сенсацию в философскую трагедию о том, почему убийство несовместимо с гением.

Вот почему первоначально шуточная формула «Пушкину нужен был труп» неожиданно начинает выглядеть не такой уж глупой.

Только уточним:

ему нужен был хороший литературный труп.

Неизвестный покойник малоинтересен.

Русский политический покойник опасен.

Религиозный сюжет опасен.

А Моцарт — идеален.

Чем знаменитей жертва, тем сильнее история.

Так из-за денег или нет?

Строго научный ответ должен звучать так:

мы не можем доказать, что экономические мотивы заставили Пушкина выбрать легенду об убийстве Моцарта.

Нет письма к Смирдину с просьбой прислать более кровавый сюжет.

Нет требования издателя добавить убийство.

Нет пушкинской записи о том, что публика требует трупов.

Более того, Сенковский и смирдинская «Библиотека для чтения», где коммерческая литературная модель проявилась особенно отчётливо, появились только в 1834 году — уже после создания пьесы.

Но существует совокупность фактов.

Пушкин к 1830 году профессионально зарабатывает литературой.

Он сам называет это торговлей.

За стих ему могут платить по 10 рублей.

Смирдин заключает с ним договор на 600 рублей в месяц.

Через год отдельные произведения приносят по 10 000 рублей.

Сам Пушкин находится в долгах и готовится к дорогостоящей женитьбе.

Одновременно государственная цензура делает политическую и религиозную остроту крайне рискованной.

И именно в это время Пушкин заканчивает трагедию, построенную на свежем европейском слухе о сенсационном, совершенно неполитическом убийстве всемирно знаменитого человека.

Каждый факт по отдельности ничего не доказывает.

Вместе они образуют весьма любопытную картину.

Последняя реконструкция

Теперь позволим себе уже не историческое утверждение, а литературную реконструкцию.

Перед Пушкиным лежит великолепный сюжет.

Моцарт умер в 1791 году.

Сальери умер в 1825-м.

Оба иностранцы.

Николай Павлович не обидится.

Митрополит тоже.

Читатель получит яд, зависть, гения и убийство.

А реальному Моцарту от этого уже совершенно точно хуже не станет.

И Пушкин мог бы сказать самому себе:

«Ну хорошо. Отравлю я этого Моцарта. Моцарту от этого хуже не будет — он давно умер. Сальери тоже умер. Зато какой сюжет. А мне лишняя копейка».

Мы не знаем, говорил ли он себе что-нибудь подобное.

Скорее всего — нет.

Но исторические обстоятельства делают эту шутку неожиданно правдоподобной.

И в этом, пожалуй, главный парадокс «Моцарта и Сальери».

Рынку могло понадобиться преступление. Пушкин дал ему преступление — и написал произведение о том, почему преступление несовместимо с гением.

Если деньги и «убили» пушкинского Моцарта, то не в примитивном смысле гонорара за один труп. Деньги были одной из сил, превращавших Пушкина из дворянского поэта в профессионального писателя, вынужденного думать одновременно об искусстве, читателе, цензоре и продаже книг.

А слух 1820-х годов подоспел исключительно вовремя.

Пушкину нужен был сильный сюжет.

И вдруг появился Моцарт.