Бабье лето

Испачкал нос густым елеем,
закрыл глаза и полетел
к небесным солнечным аллеям
над чередой ненужных дел.

Руины-облака повсюду
и ангелы метут листву.
— А, где тут узкоглазый Будда?
— Ах, вот он, с точечкой во лбу;

читает вслух сонет Шекспира
для неформальных светлых душ
и улыбается красиво
от блеска приземлённых луж,

дождём пролитых рано утром,
когда хромая полуночь,
бледнея, ковыляла, будто
за тенью шелеста... Точь-в-точь,

как на картине в Эрмитаже —
художника не помню... Вот!
Но помню что-то в персонаже
зловещее — наоборот.

Наоборот и наизнанку
затёрта известью душа
святой судьбы. Давайте в ранку
засунем палец — прям до дна.

Апостол сунул ведь, проверил —
и доказал себе, что Бог
полуживой — живой. И двери
раскрылись, хоть и был порог;

порог высокого надмирья
не для простого дурака.
Кругом отверстия и «дырья» —
чем хочешь, заполняй... пока.

Пока, не знаешь, что нет завтра —
и только здесь сейчас — твой миг.
— Аллё, издательство, где автор...
соавтора большой должник?

Я про создателя — без смеха,
я за творца чудесных дней.
За пазухой душа-прореха
с крестом, иконкою над ней.

Осенний день. Стою в парадной
с разбитым, но своим лицом.
И бабье лето краски, пятна
разбрасывает над крыльцом.

Раскаялся, толкнул преграду —
и покачнулся дом квартир.
— Ну, что ж, надеюсь, сверху рады.
Я ухожу куда-то в мир.