Мне нравится моя музыка. Даёт ли это мне какие-то

Мне нравится моя музыка. Даёт ли это мне какие-то гарантии, что я хороший композитор?

Я пишу много музыки. И многое из того, что я написал, мне очень нравится.

Но является ли это хоть каким-то свидетельством качества моей музыки? Или любовь автора к собственному произведению ничего не значит? Ведь всякому родителю нравится собственное дитя.

Вопрос не такой простой, как кажется.

Начнём с самого понятия вкуса.

Мне кажется, не случайно художественный вкус называется именно вкусом. Здесь есть явная аналогия с нашим обычным вкусовым восприятием. Мы едим что-то и получаем удовольствие: вкусно. Точно так же мы слушаем музыку и получаем удовольствие от того, что слышим.

Но вкусы у людей различаются.

Один любит сладкое, другой — острое. Кто-то любит очень солёную пищу. Кто-то — жирную. Есть продукты, которые большинству людей кажутся неприятными, но гурман получает от них огромное удовольствие.

То же самое происходит с музыкой.

Можно любить Моцарта, Баха, Бетховена, Чайковского. А можно обладать более своеобразным, даже изысканным вкусом: например, не особенно любить Чайковского, зато часами слушать Малера.

Из этого, конечно, не следует, что человек, любящий Малера, обязательно обладает более высоким вкусом, чем любитель Чайковского. Но сам факт показывает важную вещь: музыкальный вкус нельзя измерять голосованием большинства.

Если определённая музыка нравится миллионам людей, это ещё не значит, что она лучше музыки, которую слушают тысячи.

Классическая музыка сегодня значительно менее популярна, чем поп-музыка. Но из этого совершенно не следует, что она хуже. Популярность говорит о доступности, привычности, лёгкости восприятия, соответствии бытовой ситуации — но совсем не обязательно о художественной глубине.

Гамбургер покупают чаще, чем сложное блюдо хорошего ресторана. Это превосходный показатель коммерческого успеха гамбургера, но довольно сомнительный способ определить вершины мировой гастрономии.

То же самое и с музыкой.

Поэтому я не вижу причины автоматически доверять большинству больше, чем самому себе.

Если человек многие годы слушает Баха, Моцарта, Бетховена, Чайковского, Малера, Прокофьева и множество другой серьёзной музыки; если он делает это не из чувства долга, а потому что действительно получает удовольствие; если он способен часами слушать такую музыку, сравнивать произведения, исполнения, замечать удачные и неудачные места, — постепенно у него формируется определённый музыкальный вкус.

Можно ли назвать этот вкус хорошим?

Строгого прибора для его измерения не существует. Но, вероятно, можно говорить по крайней мере о развитом вкусе.

Причём развитый вкус вовсе не означает любовь ко всему, что принято считать великим. Наоборот, человек с собственным вкусом имеет право сказать:

«Мне это произведение великого композитора не нравится».

Важно другое: способен ли он отличать собственное «мне нравится» от утверждения «это хорошо».

Человек с развитым вкусом иногда способен сказать:

«Мне эта музыка не нравится, но я понимаю, что она сделана хорошо».

И наоборот:

«Мне это доставляет удовольствие, но я не уверен, что это большое искусство».

Вот здесь начинается настоящее суждение.

Есть и ещё одно качество, без которого хороший вкус легко превращается в догму: готовность изменить своё мнение.

Сегодня произведение мне не понравилось. Через пять лет я услышал его иначе.

Такое случается постоянно.

Поэтому развитый вкус — это не набор раз и навсегда вынесенных приговоров. Это скорее уверенность без самоуверенности. Я доверяю собственному слуху, но оставляю музыке возможность меня переубедить.

Теперь вернёмся к моей собственной музыке.

Допустим, мой музыкальный вкус действительно достаточно развит. Я слушаю своё произведение и получаю от него большое удовольствие.

Что это доказывает?

Абсолютно ничего — в математическом смысле.

Но кое-что всё-таки доказывает.

Можно возразить: автору всегда нравится собственное произведение просто потому, что оно его.

Это серьёзное возражение. Любить своё дитя естественно. Разные люди лишь в разной степени страдают этим милым «недостатком».

Но тогда стоит посмотреть, как я отношусь к другим собственным произведениям.

Например, я пишу стихи.

Считаю ли я себя хорошим поэтом?

Нет.

Есть стихи, которые мне нравятся. Есть отдельные удачные строки. Но значительная часть написанного мной не вызывает у меня особого восторга.

Проза моя нравится мне гораздо больше.

А музыка — ещё больше.

Это для меня существенно.

Если бы действовал простой психологический механизм:

«Это моё — значит, это прекрасно»,

то он должен был бы одинаково работать и в стихах, и в прозе, и в музыке.

Но он не работает.

Одни мои вещи мне нравятся, другие — значительно меньше, третьи я могу признать просто неудачными.

Следовательно, авторская любовь сама по себе не объясняет моей высокой оценки собственной музыки.

Здесь появляется понятие объективности.

Я склонен считать объективность в значительной степени свойством характера.

Объективный человек способен сказать:

«Я ошибся».

Он способен признать чужое произведение хорошим, даже если автор ему неприятен.

И способен признать собственное произведение слабым, несмотря на то что потратил на него много времени.

Такая способность не должна внезапно исчезать при переходе от одной области творчества к другой.

Конечно, полной гарантии и здесь нет. У каждого человека могут существовать свои слепые пятна. Можно быть очень объективным в науке и неожиданно терять объективность в любви, политике или собственном творчестве.

Но это уже не означает, что собственному мнению вообще нельзя доверять.

Есть ещё несколько проверок.

Первая — внутренняя градация.

Если автор говорит:

«Всё, что я написал, гениально»,

я бы отнёсся к этому с большим подозрением.

Но если из сотен вещей он выделяет двадцать особенно удачных, ещё пятьдесят считает хорошими, а остальные оценивает значительно скромнее, это уже совершенно другая картина.

Он не просто любит себя. Он различает качество внутри собственного творчества.

Вторая проверка — время.

Сразу после создания произведения автор находится под сильным впечатлением от самого процесса. Он помнит найденную мелодию, неожиданное решение, часы работы, удовольствие от удачного результата.

Но проходит месяц.

Потом полгода.

Потом год.

Если произведение продолжает нравиться и спустя долгое время — это гораздо более серьёзный аргумент.

Эмоциональный туман процесса рассеялся, а музыка осталась.

Есть и ещё один мысленный эксперимент.

Нужно спросить себя:

Если бы я случайно услышал эту музыку и не знал, что написал её сам, понравилась бы она мне?

Ответить на этот вопрос совершенно честно трудно. Но сам вопрос полезен.

Итак, могу ли я на основании собственного удовольствия от своей музыки заключить, что я хороший композитор?

Нет.

Гарантии нет.

Но отсутствие гарантии — совсем не то же самое, что отсутствие оснований.

Если человек обладает развитым музыкальным вкусом; если он много лет слушает музыку высокого уровня; если способен критически относиться к собственному творчеству; если далеко не всё собственное ему нравится; если он различает среди своих произведений сильные и слабые; если лучшие вещи продолжают нравиться ему через месяцы и годы, — тогда его собственная высокая оценка своей музыки становится вполне серьёзным свидетельством.

Не доказательством.

Но свидетельством.

И наконец, остаётся вопрос популярности.

Мои произведения слушает мало людей. Поэтому в значительной степени я оказываюсь главным, а иногда почти единственным настоящим слушателем собственной музыки.

Можно ли из малого числа слушателей сделать вывод, что музыка плохая?

Нет.

Малое количество слушателей прежде всего означает малое количество слушателей.

Чтобы музыка стала популярной, недостаточно написать её хорошо. Нужно, чтобы люди вообще узнали о её существовании. Нужны распространение, реклама, связи, исполнительская среда, подходящая аудитория, иногда случай.

История искусства знает достаточно произведений, которые долго оставались почти никому не известными.

Поэтому число слушателей и качество произведения — две разные переменные.

Конечно, мне было бы приятно, если бы мою музыку слушали тысячи людей. Реакция независимых слушателей дала бы дополнительную информацию и, возможно, заставила бы меня пересмотреть какие-то оценки.

Я ведь не хочу быть догматиком.

Но пока таких слушателей мало, у меня остаётся тот слушатель, которого я знаю лучше всего, — я сам.

И если я имею основания доверять его музыкальному вкусу, было бы довольно странно полностью игнорировать его мнение только потому, что он одновременно является автором.

Поэтому мой окончательный ответ таков:

То, что мне нравится моя музыка, не даёт мне гарантии, что я хороший композитор. Но если я способен достаточно объективно оценивать собственное творчество и доверяю своему музыкальному вкусу, это даёт мне серьёзные основания предполагать, что некоторые мои произведения действительно хороши.

А большего искусство, пожалуй, вообще редко позволяет доказать.