Аркадия. Адам Нарушевич

(Текст на польском языке предоставлен без диакритических знаков из-за технических ограничений платформы)


Адам Нарушевич
АРКАДИЯ
Перевод с польского и литературный анализ
Даниила Лазько
Туапсе · 14 сентября 2026
;
Аркадия
Адам Нарушевич

I
О ты, Елена! имя такое
дева красой освятила,
в древности в Трою, в царство чужое,
и в дом Приамов вступила.

II
Тяжко с любимым кровом проститься,
чуждых законов нам связи!
Так восхотела любовь: смириться
должно: их носят и князи.

III
Я не поверю (прости, Гомере),
будто любовь лишь манила;
нет, любопытство в немалой мере
сердце Елены пленило.

IV
Златыми кровли блестят Пергамы,
юноши резвы, пригожи, —
в древности этим влеклися дамы,
как нынче — в Парижи тоже.

V
Мила пастушка! что за забавы
из аркадской сей пустыни
сманят тебя ли в толпу Варшавы?
Сладость, покой, ласки — ныне.

VI
Чем в сновиденьях своих учёных
греки тешили раздумье, —
то карандаш твой с ручек белёных
чертит, — твоё остроумье.

VII
И на тот образ стая слетает
нимф — из лесов и из плёсов:
эта душисты цветы слагает,
та — реки льёт со утёсов.

VIII
А те, покорны её веленьям,
лютни всесильные лады,
манят столетни дубы с кореньем
и в тёсах камней громады.

IX
Некая сила во время мало
воздвигла пышны чертоги,
там, где в дремучей глуши, бывало,
зверь пугливый рыл берлоги.

X
Здесь не Харонов челн переправит
духов, что бледны, голодны, —
ладья твоя же в Элизах ставит
радость и мысли свободны.

XI
Под чьи законы пойдёшь, княгиня,
с сердца и лика красою?
Все тебе слуги, все — без гордыни, —
всяк, кому знаться с тобою.

XII
Лучше в неволе твоей мы дышим;
а рок расстаться прикажет —
благодаренье на тополь впишем:
время седое не смажет.


Перевод Даниила Лазько
;
Оригинал
Текст печатается по публикации на pl.wikisource.org. https://pl.wikisource.org/wiki/Arkadia_(Naruszewicz) Адам Нарушевич (1733–1796) — поэт, историк, епископ смоленский и луцкий, ближайший сотрудник Станислава Августа; текст находится в общественном достоянии.

Arkadia
Adam Naruszewicz

I 
Sliczna Heleno! twego nazwiska 
Wslawiona pieknoscia dama 
Niegdys sie w Trojan obce siedliska 
I w dom przeniosla Pryjama. 

II 
Trudnoz to lube katy odbiegac 
I cudzych dzwigac praw peta! 
Milosc tak chciala, trzeba ulegac, 
Nosza je sami ksiazeta. 

III 
Alec ja przecie temu nie wierze, 
By przy milosci nie bylo 
Ciekawej checi (wybacz, Homerze), 
Co by Helene zludzilo. 

IV 
Zlotymi dachy kryte Pergamy, 
Ladne chlopieta i chyze, 
Wabily dawniej lacenskie damy 
Jak nasze teraz Paryze. 

V 
Mila pasterko, jakiez zabawy 
Z twej arkadyjskiej samoty 
Do pelnej tlumu zwabia Warszawy? 
Tu slodycz, pokoj, pieszczoty. 

VI 
Czym niegdys greccy we snach uczonych 
Poeci ludzili mysli, 
Twoj bystry dowcip z twych ubielonych 
Raczek olowkiem to krysli. 

VII 
A na ten model nimfow gromada 
Lesnych i wodnych pospiesza; 
Ta wonne kwiatki ksztaltnie uklada, 
Ta ze skal rzeki zawiesza. 

VIII 
Inne na lutni wszechmocne brzmienia, 
Rozkazom panskim przytomne, 
Wabia stoletnie deby z korzenia 
I w ciosach glazy ogromne. 

IX 
Moc jakas w krotkiej czasow przestrzeni 
Wspaniale dzwiga siedliska, 
Gdzie tylko w dzikiej smutnych puszcz cieni 
Zwierz plochy mial swe lozyska. 

X 
Nie srogi Charon z zarzecza plawi 
Duchy wyblade i glodne, 
Lodz twoja w jasnych Elizach stawi 
Rozkosz i mysli swobodne. 

XI 
Pod czyjez prawo pojdziesz, o pani, 
Z tym wdziekiem serca i twarzy? 
Staja sie wszyscy twoi poddani, 
Ktorym sie ciebie znac zdarzy. 

XII 
Tu raczej w twojej zyjmy niewoli, 
A gdy sie rozstac los kaze, 
Wdziecznosc na wiecznej piszem topoli: 
Czas jej sedziwy nie zmaze.

;
О переводе
1. Адресат, повод, датировка
«Аркадия» — не отвлечённая пастораль, а адресное светское послание. «Mila pasterko» и «twej arkadyjskiej samoty» указывают почти наверняка на Елену Радзивилл (урождённую Пшездецкую), которая с 1778 года устраивала под Неборовом, близ Ловича, пейзажный парк «Аркадия» — один из главных памятников польского сентиментализма. Отсюда и Варшава как противопоставленный полюс, и — главное — шестая строфа: адресатка сама чертила планы парка, и стихотворение прямо называет карандаш в её набелённой руке. Точной даты текст не даёт; по логике реалий это 1780-е годы.
2. Вопрос авторства
Тот же текст напечатан в «Poezye Stanislawa Trembeckiego» (1836) под заглавием «Arkadya», и современные публикаторы помечают атрибуцию Трембецкому как сомнительную, отсылая к Нарушевичу. Спор не решён, хотя современная традиция склоняется к Нарушевичу и связывает стихотворение с Еленой Радзивилл и садом под Ловичем; настоящий перевод исходит из атрибуции Нарушевичу, но следует иметь в виду, что вопрос открыт. Стилистически текст ближе к Нарушевичу: сжатая, почти эпиграмматическая аргументация и склонность к учтивому спору с авторитетом.
3. Строение и ход мысли
Двенадцать катренов распадаются на три части. Строфы I–IV — троянская рамка: тёзка адресатки, Елена Спартанская, покидает родной кров ради чужого. Строфы V–X — сама Аркадия: вопрос об отъезде в Варшаву, карандаш, нимфы, лютня, внезапно выросшие чертоги, лодка в Елисейских полях. Строфы XI–XII — куртуазная развязка: под чьё правление перейдёт сама госпожа и чем ей отплатят.
Шарнир между первой и второй частью — четвёртая строфа, где каламбур Parys / Paryze (Парис — Париж) переводит миф в разряд наблюдения о нравах: не богиня и не рок, а золото кровель и пригожие юноши; не Троя, а столица.
Риторически всё стихотворение — учтивое возражение Гомеру. Третья строфа с её вводным «wybacz, Homerze» и есть смысловой центр первой части: поэт отказывается верить, что Еленой двигала одна любовь, и подставляет второй мотив — любопытство. Это характерный для Просвещения жест: эпическая мотивировка заменяется психологической, притом сниженной. Далее аргумент разворачивается на адресатку — если Елену сманила чужая столица, не сманит ли Варшава тебя? — и упирается в отрицательный ответ пятой строфы: здесь и сладость, и покой, и ласки.
4. Сквозной мотив: неволя
Стихотворение держится на одной цепочке слов, и без последних строф она не видна. Во второй строфе — cudzych praw p;ta: оковы чужих законов, которые носят и князья. В одиннадцатой — прямой вопрос адресатке: Pod czyjez prawo pojdziesz, под чьё правление ты перейдёшь? В двенадцатой — ответ, переворачивающий посылку: raczej w twojej zyjmy niewoli, лучше уж мы останемся в твоей неволе.
Так троянская история из первых строф оказывается не украшением, а заготовкой для комплимента. Елена перешла под чужое право по принуждению любви; здесь под чужое право переходят добровольно и не жалеют. Оковы, которые в начале тяготят даже государей, в конце становятся почётными. Перевод по возможности удерживает эту цепочку лексически: «чуждых законов нам связи» во второй строфе, «Под чьи законы пойдёшь» в одиннадцатой, «в неволе твоей мы дышим» в двенадцатой.
5. Мифология как чертёж, парк как чудо
Самое интересное начинается в шестой и седьмой строфах. То, чем греческие поэты тешили раздумье «во снах учёных», адресатка чертит карандашом — и на этот чертёж («na ten model») слетаются нимфы: одна укладывает цветы, другая вешает со скал реки. Античность здесь перестаёт быть предметом веры и становится проектным заданием: нимфы работают по образцу, изготовленному человеческой рукой. Строфа поэтически формулирует принцип сознательно спроектированного античного сада — не воскрешённой древности, а её замышленной копии. Комплимент адресатке оказывается одновременно и трезвым определением всего сентименталистского парка.
Отсюда же и мягкая ирония седьмой строфы: реки, которые «вешают со скал», — это каскады, устроенные садовником. Нарушевич не разоблачает иллюзию, но и не притворяется, что её не видит.
Восьмая строфа продолжает тот же ход уже открыто мифологической метафорой: лютня, которой повинуются столетние дубы и каменные громады, — явная отсылка к амфионовскому мотиву, хотя Амфион в тексте не назван и строительство фиванских стен не упомянуто прямо. Устройство парка приравнено к легендарному строительству, но с оговоркой: лады лютни «покорны её веленьям», то есть чудо исполнительное, а распорядительница — хозяйка.
Девятая строфа договаривает то же прозаичнее и точнее: «некая сила» в малое время подняла чертоги там, где прежде были звериные берлоги. Строфа создаёт ощущение очень быстрого возникновения сада; проверять по ней реальную хронологию строительства не следует, но именно скорость превращения здесь и служит предметом похвалы. Слово moc оставлено неопределённым: не богиня, не гений места, а именно «некая сила» — поэтический способ обозначить преобразующую силу человеческого замысла.
Десятая строфа — самая изобретательная. В Аркадии была вода и лодка, и Нарушевич строит на этом вывернутый Аид: не Харон перевозит бледных и голодных духов, а ладья хозяйки высаживает в светлых Елисейских полях радость и свободные мысли. Загробная топография обращена в садовую прогулку; античность второй раз оказывается не верой, а материалом.
6. Форма оригинала
Двенадцать катренов ABAB с чередованием десяти- и восьмисложника. Все клаузулы женские — сплошная парокситонная рифма, естественная для польского. В десятисложнике обязательна цезура после пятого слога и парокситонное окончание полустишия, то есть ударение на четвёртом слоге каждого полустишия. Восьмисложник цезуры не имеет, в нём закреплено только окончание. Это классическая польская силлабика, а не силлабо-тоника: ударения внутри строки распределены свободно, хотя господствующий рисунок долгой строки — 1 · 4 | 6 · 9.
7. Переводческая установка
Сохранены: счёт слогов (10/8), цезура 5+5 с ударным четвёртым слогом полустишия, схема ABAB и сплошная женская рифма. По-русски этот набор ограничений ложится в логаэд — долгая строка Х;ххХ;х | Х;ххХ;х, короткая Х;ххХ;ххХ;х, то есть дактилическая основа с усечениями.
Отвергнут был соблазн подставить привычную русскую силлабо-тонику: пятистопный хорей даёт нужные десять слогов и женское окончание, но разрушает цезуру 5+5, поскольку его естественный раздел приходится после четвёртого или шестого слога, а ударение — на пятый. Трёхстопный анапест совпадает с оригиналом по ударению на девятом слоге, но не даёт восьмисложной пары. Логаэд оказался единственным решением, удерживающим все четыре параметра сразу.
Русская лексика умеренно архаизирована под слог 1780-х: «восхотела», «влеклися», «князи», «со утёсов», «душисты цветы» в краткой форме, «пустыня» в старом значении уединённого убежища. Это не украшение, а способ удержать историческую дистанцию, которая в польском тексте создаётся самой силлабикой, по-русски непередаваемой напрямую.
8. Отдельные решения
Строфа I. Wslawiona pieknoscia передано как «дева красой освятила»: важно было не просто отождествить имена, но сохранить мотив прославления именно красотой. Наречие niegdys перенесено в третью строку («в древности в Трою»), где оно заодно вытеснило служебное связующее слово.
Строфа II. Cudzych praw peta — «чуждых законов нам связи»; Nosza je sami ksiazeta — «их носят и князи», буквально, с сохранением местоимения, отсылающего к «связям». Ранняя редакция давала здесь «спорить не станут короны» — фразу более гладкую, но вводившую мысль о судьбе, которой в оригинале нет. Метонимия была заменена прямым называнием: у Нарушевича князья именно носят оковы, а не уклоняются от спора.
Строфа IV. Ladne chlopieta i chyze — «юноши резвы, пригожи»: оба польских признака возвращены без привнесения оценки. Каламбур Paryze сохранён, но вынесен из рифменной позиции внутрь строки, поскольку на созвучие «-ижи» в русском практически нет слов подходящего значения, и любая рифма к «Парижам» тянула за собой посторонний эпитет. Цена решения — служебное «тоже» в ударном финале строфы.
Строфа V. Samota — «пустыня» в значении «пустынь», уединённое убежище: это позволило удержать и «аркадской». Pieszczoty возвращены буквально — «ласки».
Строфа VI. Dowcip — «остроумье»: слово точно и по смыслу (острота, находчивость), и по эпохе. Карандаш и набелённые ручки сохранены; ubielonych raczek — примета косметики XVIII века, и снимать её значило бы стирать датировку.
Строфа VII. Wonne возвращено краткой формой «душисты»; ksztaltnie ушло в глагол: «слагает» несёт корень «склад», то есть укладывает складно, а не просто кладёт. Это компенсация, а не перевод слова, но она работает в нужную сторону.
Строфа VIII. Lutnia сохранена, wszechmocne brzmienia передано как «всесильные лады» — «лад» в старом значении строя и звукоряда. Это транспозиция, а не прямой эквивалент: польское слово означает звучание как таковое, русское — строй, извлекающий звучание. Считать эту строку полной семантической передачей не следует. Rozkazom panskim przytomne — «покорны её веленьям»: слово panski по-русски пришлось развернуть в местоимение, поскольку «панский» вносит чужую окраску.
Строфа IX. Wspaniale siedliska — «пышны чертоги»; lozyska — «берлоги». Рифма «чертоги — берлоги» держит противопоставление, на котором строфа и стоит. W dzikiej smutnych puszcz cieni сжато до «в дремучей глуши»: тень (cieni) не вместилась.
Строфа X. Харон, Элизии и ладья сохранены полностью, вместе с рифмой «голодны — свободны», которая в оригинале несёт весь смысл строфы: мёртвые и голодные против живых и вольных. Краткие формы прилагательных («бледны», «голодны», «свободны») здесь не архаизация ради архаизации — они единственный способ уложить польские g;odne / swobodne в восьмисложник с женской клаузулой.
Строфа XI. Pani передано как «княгиня»: по-русски «госпожа» даёт мужское окончание и рифмы не даёт вовсе, а титул исторически точен. Staja sie wszyscy twoi poddani — «Все тебе слуги»; добавлено «ты им богиня», чего в оригинале нет. Это плата за рифму к «княгине», но плата в пределах жанра: куртуазное обожествление адресатки — общее место комплиментарной поэзии эпохи, и стихотворение и без того работает с мифологией.
Строфа XII. Сохранены и тополь, и надпись, и седое время. Wiecznej при тополе не вместилось. «На тополь впишем» — не небрежность, а сознательно архаизованная конструкция: винительный при глаголах написания и врезания встречается в высоком слоге, и здесь он вдобавок вынужден метрически, поскольку «на тополе» даёт дактилическое окончание и рифмоваться не может вовсе.
9. Остаточные потери
Потери признаны сознательными: каждая проверена на альтернативы, и каждая альтернатива требовала более дорогой жертвы.
Первая: bystry в «bystry dowcip» (строфа VI). «Остроумье» занимает четыре слога, «чертит» — два; в восьмисложной строке остаётся два, куда помещается либо «бойко» (то есть bystry), либо «твоё». Трёхсложный карандаш в эту строку не входит вовсе. Проверены три обходных варианта; все возвращали bystry ценой карандаша либо ценой инверсии подлежащего — конкретный предмет и агентность оригинала признаны дороже эпитета.
Вторая: служебное «тоже» в финале четвёртой строфы — цена за сохранение каламбура с Парижами.
Третья: lacenskie damy — лаконский, спартанский эпитет не вместился, осталось просто «дамы».
Четвёртая: cieni в девятой строфе и wiecznej при тополе в двенадцатой.
Пятая, обратная по знаку: в одиннадцатой строфе к Staja sie wszyscy twoi poddani добавлено «все — без гордыни». Рифма к «княгине» в русском бедна и почти вся состоит из слов возвышающих («богиня», «святыня», «твердыня»); добавка выбрана как наименьшая — она вносит не новую метафору, а модальный оттенок добровольности, подготовленный всем ходом стихотворения и прямо подхваченный в двенадцатой строфе.
10. Формальная проверка
Текст перевода проверен послоговым подсчётом по гласным (русский набор гласных с обязательным «э»). Все двадцать четыре долгих строки дают 5+5 при словоразделе на цезуре; все двадцать четыре коротких — ровно восемь слогов; все сорок восемь клаузул женские; схема рифмовки ABAB выдержана во всех двенадцати строфах.
11. О русских переводах Нарушевича
Нарушевич по-русски представлен скудно: справочная традиция XIX — начала XX века упоминает прежде всего «Glos umarlych» и «Historia narodu polskiego», а в антологиях польской поэзии XVIII век — это почти исключительно Красицкий и Трембецкий. Русского перевода именно «Аркадии» по найденным цифровым источникам обнаружить не удалось. Отсюда не следует, что его не существует: непроверенными остаются малотиражные сборники и периодика, не переведённые в цифровую форму.

Даниил Лазько · Туапсе · 14 сентября 2026