Mea Maxima Culpa

Моя великая вина в сенситивности,
Я вижу в тебе Беатриче, как герой в «Дамиане»,
Кто сжёг свой рассудок в её алебастре,
Ища в кирпичах её лик и зов.
Он бредил её силуэтом в каменном стане,
Он видел её там, где только пыль и прах,
Он звал её шёпотом в глухих стенах,
И голос его тонул в её холодных руках.
Так и я: ищу тебя в кирпичах,
Высекаю твой вздох из немого камня,
И рассудок мой тает в её лучах,
Как свеча, что задули чужими ветрами

Я пишу тебе снова о совести,
Свою утратила в гарнизонной дали,
Где чужие приказы её растоптали,
Где я шёпотом имя твоё повторяла.
Шепча: Mea maxima culpa,
Я стучу себе в грудь кулаком из любви,
Я молю: «Если есть в тебе жалость, живи,
Если нет, то огонь мой навеки прими».
И нет мне прощенья в мольбе,
Только пепел на белой заре,
Только вина, что течёт по губе,
Только ты, что стоишь в стороне

Я бреду, как Люпин, что не вымолвит «Люмус»,
Слово застряло в гортани, как нож,
Я безрука, или руки мои в твоей ране,
Или в пятнах, что ты никогда не отмоешь.
Эмпатия увяла в ладонях Марии,
Где лилии плачут живой слезой,
И в руках моих, будто в чёрной стихии,
Цветы превращаются в прах и в зной.
Я низвергнута искусством, как в Мадриде Марсий,
Я нищая среди творцов, я прошу у музы,
Но она не взглянет на ту, кто в ответе
За геноцид индейцев, за смерть принцессы Гавайев,
За то, что Джульетта мертва в моём свете,
За то, что Ромео не нашёл своей стаи.
Я убила её своими мечтами,
Я виновна в том, что любовь не спасли,
Я стою перед всеми этими тенями,
И шепчу: Mia maxima culpa, прости

Моя вина в таинстве еды.
Я вижу ружьё, что дымится в моих руках,
Я вижу, как кровь стекает по мхам,
Я вижу, как гаснут глаза в кустах.
Говорят, у животных нету души,
Так скажи мне, почему я слышу её зов?
Она шепчет мне: «Это твоя вина,
Это ты забрала мой дом и мой кров».
Он больше не дышит, не бежит
По лесам за эфемеридой мгновения,
Я причина этой тишины,
Я причина его забвения

Моя великая вина в том, что я как Пигмалион,
Что влюбился в своё творение без памяти,
Он глядел в кирпичи, он искал в них твой лик и зов,
Он шептал им: «Оживи, я прошу тебя, стань мне»
Он лепил твой вздох из холодной глины,
Он вливал в неё всю свою кровь и страх,
Но она оставалась глухой и немой,
И рассудок его рассыпался в прах.
Так и я: высекаю твой образ из камня,
Из обломков чужих городов и могил,
Я — эротоманка своей пустоты,
Я — скульптор, что руки свои погубил.
Я — ваятель, что просит у музы прощенья
За то, что не может создать тебя вновь,
За то, что моя сенситивность — это не дар,
А проклятье, что точит мою кровь

Моя вина в сенситивности.
И горе не только от интеллекта,
Но и от чувственности, что во мне
Разлита, как яд, как чужая секта.
Это моя приватная святая инквизиция,
Где я сама себе — суд и палач,
Где я сама себе — ересь и казнь,
Где я сама себе — плач и неудача.
Я пытаю свои же чувства на дыбе,
Я жгу свои мысли на медленном огне,
Я шепчу: Mea maxima culpa,
И нет мне прощенья ни в сне, ни в огне

Аутодафе Жанны д'Арк породило мечту:
Однажды я тоже умру,
От желания, от грёз, от своей же души,
От того, что не в силах молчать в тиши.
Я буду гореть в геенне
За то, что я весь мир люблю,
За то, что я вся в измене
Тому, кого я молю.
Я буду гореть, как свеча во храме,
Как Жанна в огне, как Марсий в крови,
Я буду гореть, и пламя, как знамя,
Поднимется вверх от моей любви.

Всё больше я — «Чёрный монах»,
Чехов бы отказался меня писать,
Потому что я — не герой, не статист,
Я — видение, что не дано описать.
Я на коленях ползу за творцами,
За теми, кто стал венцами,
За теми, кто видел небо в грязи,
За теми, кто смог свою душу спасти.
Я прошу: «Возьмите меня в свой стан,
Я не стану сама, я стану вашей героиней,
Я буду вашей тенью, вашим дыханьем,
Я буду вашей самой немой святыней».
Но они проходят, не глядя на меня,
Они не слышат мой шёпот в пыли,
Они не видят, как я, вся в огне,
Ползу за ними в конце земли

Страна гонит меня своей войной,
Я стрелять не могу,
Лишь ромашки вкладываю в дула,
Лишь молюсь за врага и за друга.
Я — кочевник без общины,
Я — гнилейший Хитклиф, что остался в могиле
Своего же сердца, где гниёт любовь,
Где я сам себе — и палач, и вина.
И умереть от выстрела своего любимого,
И упасть на землю, как скошенный цвет,
И шептать: Mea maxima culpa,
За то, что я весь мир люблю, а меня в нём нет.