Усадьба

*Это метафизическая поэма, исследующая трагедию человеческого угасания и спасения через растворение в природе*.
(Дождь на привокзальной площади пахнет остывшим асфальтом и дешёвым вокзальным чаем. Здесь всё как всегда: ругается носильщик, свистит маневровый тепловоз, у входа в чебуречную дрожит мокрый бродячий пёс. Линейное время Города идёт вперед — секунда за секундой, безжалостно, плоско и ровно. Люди в серых пальто и под зонтами текут сплошным потоком, не глядя друг другу в глаза.)
Лука стоит на платформе, чувствуя, как чахоточный городской туман пробирается под манжеты и грызет воротник. В его кармане — ворох неоплаченных счетов, в голове — обрывки чужих предательств, а на губах — стойкий вкус бензиновой гари. Город выпил его до дна. Он делает глубокий вдох, туже затягивает пояс на промокшем плаще и шагает прочь от перрона — туда, где за чертой путей, на самом отшибе заброшенного парка, туман сгущается до фиолетовой черноты.
(Он бежит от этого линейного ада, ещё не зная, что за порогом старой усадьбы время больше не идёт вперёд. Оно идёт вглубь).

Глава I. Час Сырости.

(Поместье возникает из тумана как огромный, покосившийся ковчег. Лепнина осыпается, дикий хмель залез под водосток. Лука делает шаг вовнутрь. В прихожей пахнет мокрыми дровами и остывшей золой).
Лука:
Стоишь у насыпи. За домом — старый путь,
где тепловозы харкают мазутом.
Я сам не знал, куда решил свернуть
и почему доверился маршрутам.
Я вывалился вон. Там — лица в мыле,
Долги, трамваи, псины и авто.
Меня в тошнотном городе забыли,
Чахоточный туман прогрыз пальто.
Короче, я бежал. Поскольку Город стал
пространством вычитанья. Местом, где из комнат
сначала вынесли комод, потом — финал,
которого никто из нас двоих не вспомнит.
Она ушла в четверг. Оставив на столе
 коробку «Явы», шпильку, шёлковую ленту,
и профиль растворился в мутном хрустале,
подобно сломанному в пазах инструменту.
Я шёл по адресам, но буквы на домах
смывала серая столичная извёстка.
Она исчезла так, как исчезает пах
ивовых листьев у глухого перекрёстка.
И этот ржавый Дом, возникший из кустов,
Был просто продолженьем этих геометрий.
Я здесь ищу её среди чужих крестов,
в усадьбе, где сквозняк считает дециметры...
И вот — усадьба.
Какой-то странный, треснувший ковчег.
Здесь ни гостей, ни похорон, ни свадьбы,
Лишь дикий хмель залез под сей ночлег.
Кругом крапива выше человечьих бзиков,
Из темных окон — только тишина.
Ни псов, ни дыма, ни безумных криков,
Лишь эта осень — мертвенно-бледна.
Зачем я здесь? Чтоб сдохнуть у порога?
Но всё иначе. Мимо, мимо, прочь
Тянулась грязь. Забытая дорога
Меня толкнула в заспанную ночь
Я тронул старый, ржавый под засовом
Тяжёлый брус. И заворчала дверь.
Внутри повеяло прохладой, дровом,
И лёгким шорохом, как будто дикий зверь...
(Из полумрака, опираясь на пыльное перило лестницы, материализуется Хозяин. Он вертит в пальцах тупой карандаш и лукаво улыбается).
Хозяин:
О, новый гость. Промок? Иди, садись,
вон там в углу сундук, на нем помягче.
Чего застыл? Ты на меня не злись,
я не грабитель. Я тут... вроде прачки
для здешних смыслов. Хочешь знать, чей дом?
А он ничей. Он сам себя построил
из тех, кто в Городе обжегся льдом,
кто жить устал, но умирать не стоил
нормальной смерти. Дом их подобрал.
Тут каждый — беженец из разных пор и весей.
Вон там, на кухне, Марфа — генерал
кастрюль и теста. Выше — старый Лессинг,
Безумный органист, нашедший свой аккорд.
Мы все тут обживаем... угасанье.
Нас притащило из людских когорт,
чтоб раствориться в этом расписанье.
На кой ты здесь? Писать про нас роман?
Бросай блокнот. Загадка местной зоны:
чем чище слог, тем гуще здесь туман,
чем ближе крах, тем мягче здесь законы.
Советую: беги, пока сквозь пах
не проросла петрушка или ива.
Умри на воле, в грязных простынях,
там хоть понятно всё. А тут... красиво.
Но жутко, братец. Слышишь? Этот стук?
Поместье дышит. Мы — его микробы.
И стены замыкают мрачный круг,
Глотая нас внутри своей утробы.
(Из бокового коридора выходит Сторож Петрович. От его сапог пахнет речным илом. Он обращается напрямую к Хозяину, игнорируя Луку).
Сторож (Петрович):
Слышь, Хроникер. В подвале опять вода.
Причем не сверху капает, а снизу.
Из пола бьет. Напор — ни то, ни сё, беда.
И пахнет клюквой. Подпол по карнизу
уже оброс какими-то грибами.
Я вентиль крутанул — а вентиль стал живой,
зашевелился, сука, под руками,
обвился вкруг ключа сырой травой,
и плюнул в темноту голодными глазами.
Оно ползет по ржавым звеньям труб,
Сжимая горло дома мертвой хваткой.
И под ногами хлюпает тот дуб,
что был секунду лишь назад перчаткой.
Ты помнишь уговор? Сбывается прогноз
Вода дошла до третьей половицы.
Тот самый знак, что ты из Города принёс,
Уже осел на Марфины ресницы...
Хозяин(разводя руками, лукаво):
Петрович, брось. К чему твоя печаль?
Пускай река штурмует эти стены.
Мне этой ветхой рухляди не жаль,
В ней слишком долго застывали вены.
Кончается твой инженерный свет,
Где начинается глубинное движенье.
На здешний суп — запретов больше нет,
На клюквенный настой и разложенье.
Всё примет Дом. Затопит — ну и пусть.
Для вечности — полезны эти смывы.
Я эту сырость, клюквенную грусть,
Предпочитаю городской крапиве.
Вскипает бездна? Накрывай на стол.
Мы — лишь гарнир для этого ковчега.
Дом наконец нащупал свой престол,
Где больше нет ни времени, ни эго.
Сторож(сердито сплевывает на паркет):
Шути, шути. Дошутишься, остряк,
Коогда вода подступит прямо к горлу.
Твой пиджачок, блокнот твой и косяк
Дом превратит в чешуйчатую корку.
Ты сам не рад за занавесом тьмы
Стать сочной гнилью в пасти этой ямы.
Писатель хренов... Будем вместе мы
Кормить собой усадебные драмы.
(Петрович поворачивается, но натыкается взглядом на Луку. Угрюмо осматривает его, затягивает брезентовый пояс и произносит):
На засовах — ржавчина. Гайка не держит винт.
По ночам за стеною кто-то упрямо спит.
Это Дом разрастается, пускает в подвал узлы.
Я измерил линейкой: углы уже не углы,
а какие-то дуги, уходящие прямо в лес.
Я хотел подтянуть хомут — а хомут исчез.
Вместо стали в руках — холодная ветка ивы.
Лишь бы часы ходили. Лишь бы все были живы..

Глава II. Час Прорастания

Сцена 1. На кухне у Марфы
(Сторож уходит. Хозяин ведет Луку на кухню. Там пахнет дрожжами и старым кирпичом. На дубовом столе вспухает кадушка с тестом. Оно издает звуки, похожие на глухое бормотание).
Лука (шепотом):
Она... она с ним разговаривает? Господи, гляди,
Оно же шевелится. Как живой младенец.
Марфа (яростно меся тесто, не оборачиваясь):
А ну не матерись на кухне! Посреди груди
У самого сквозняк ночной. Нашёлся тут нам немец,
Чу, «Господи» ему... Ты сядь к печи, согрей бока.
Ишь, притащило в этот Дом ещё одну бродягу!
(Поворачивается к нему, её взгляд смягчается, становится загадочным)
В твоих глазах, чудак, горит предсмертная тоска,
А пальцы помнят лишь перо да белую бумагу...
Но здешний воздух — он иной. Бумагу мыши бьют,
От человеческих обид становятся сухими,
Уйдут на чердаки впотьмах, приют себе совьют
И плачут над несчастьями чужими...
(Марфа бьет кулаком по тесту, оно тихонько ойкает, Марфа гладит его, приговаривая:)
Лежи, дурак... Не ухай так.
Нам не вернуть назад
Того, кто в эту тишину пришёл тропой сквозною.
С твоих промокших рукавов упал столичный град...
Не бойся, Дом укроет нас, прохладою земною.

Лука (подходит ближе):
Марфа... Марфа Степановна? А почему оно.?
—Ну?
 Ну как бы дышит? Из чего вы его замесили?
Марфа (смотрит в окно, где наползает туманный речной луг):
Из чего... Из того, что Дом дает, из того и мну.
Вчера Сторож принес дождевой гнили,
Сказал — с неба упало, пока замок чинил.
Я просеяла сквозь сито — там чьи-то старые сны,
обрывки венчальных лент, капли чьих-то чернил...
Вот оно и вспухает. Просится до весны.
А весна тут — ты знаешь? — она не приходит вовне.
Она внутри нас застревает, как кость в горле.
Человек думает — он живет в тишине,а у него уже корни в желудке попёрли.
Я вот пеку этот хлеб, кормлю их, дураков...
Скоро и самой надоест. Уйду в остывшую печку,
стану золой, облеплю бока чугунов.
Ихорошо. И не надо будет мыть эту речку...
(Марфа умолкает, её руки погружаются в тесто. Лука делает шаг назад, кухонный пар оседает солью на его лице.)

Лука:
Мы вышли вон. В прихожей пахло лугом,
Каким-то прелым, вымокшим кустом.
Мы с Хроникером шли упрямо друг за другом,
Пока над нами не запел весь дом.
Нас звал аккорд — протяжный, дикий, рваный,
Он лился сверху, комнатный покой
Кромсая в щепки. Словно океаны
Вдруг заплескались тут над головой.
Сцена 2. Бывший Органист
(Они поднимаются по винтовой лестнице. Из-за дверей несется рев расстроенного пианино. Стены коридора то сжимаются, то расширяются. Посреди пустой комнаты — инструмент, из нутра которого растут корни и поганки).
Лука(хватаясь за уши):
Послушай, Хроникер! Что это за безумье?
Рояль расколот, струны — в узелках!
От этих звуков мысли в тугодумье
Застыли... Чувствую какой-то дикий страх.
Гляди на стены! Штукатурка дыбом,
И трещины ползут, как змеи по песку!
Он сумасшедший? Или этот дом под рыком
Сейчас обрушит на виски тоску?
Хозяин(прислонившись к косяку):
Он не безумен. Он нащупал корень.
Старик пытается поймать извечный тон.
Снаружи, в Городе, оркестр твой уморен,
Там ноты ловят только телефон
Да телеграфный столб. А здесь — иная фуга.
Мелодия подполья. Музыка воды.
Они со Сторожем не могут друг без друга:
Тот чинит вентиль, этот — льет лады.
Ты присмотрись к рукам его, писатель...
Органист(резко оборачивается; в петлице фрака торчит сухой вереск):
Заткнитесь оба! Сбит предсмертный такт!
Вы со своим дыханьем приземленным
Ворвались в этот идеальный акт!
Я был уже почти... почти спасенным,
Почти поймал субботний этот гул!
Вон там, под крышкой, видите отросток?
(Показывает в нутро пианино, где древесный корень обвил басовую струну)
Я до-диез нажал — и пол шагнул
На три вершка на север, как подросток.
Я помню Город. Помню свой собор.
Там прихожане кашляли в платочек,
И капельмейстер — глупый, как топор —
Весь мир делил на россыпи порточек.
А здесь... вы слышите? Как половица воет?
Это не скрип. Это земля поет.
Она меня до белой кости моет
Свои регистры в горло мне сует.
Еще три дня — я подберу аккорд,
И стены рухнут. Мы уйдем в долину.
Не будет крыш, дверей и серых морд...
Я превращусь в чистейшую лавину!
(Раздается оглушительный басовый аккорд. Из-под ног Органиста сквозь паркет бьет струя воды. Его пальцы срастаются с клавишами. Лука пятится к выходу, Хозяин уводит его).
Лука:
Вода хлыстала из сухих ковров,
Аккорд гремел, срывая петли с окон.
Я закричал, теряя привязь слов,
И выбежал, зажав ладонью локон...
Но Хроникер шепнул, ведя меня во тьму,
Где коридор кончался тихим светом:
«Ты не поверил тесту и уму?
Поверь швее. Она сшивает зиму с летом».

Глава III. Час Сдачи

Сцена 1. Спор на галерее
(Они выходят на галерею второго этажа. Внутри коридора свет густеет, превращаясь в сиреневые сумерки. Хозяин упивается тем, что скепсис Луки сломан).
Лука:
Послушай... Это чертовщина! Бред!
Паркет вскипает и обои дышат,
Безумный старец рушит наш скелет,
А стены всё крадут и слышат!
Чернила пахнут тиной, пол плывет...
Я сам не свой. Скажи мне, Хроникер,
Какой же бес в усадьбе здесь живет?
Какой во мне ты разрушаешь сквер?
Хозяин:
Как ты расцвел! Куда девалась спесь?
Куда пропал твой городской задор?
Писатель мой, ты окунулся весь
В наш чистый, сокрушительный раствор!
Меня бодрит твой этот бледный вид,
Твой честный, человеческий испуг.
Гляди — в тебе логический гранит
Дал трещину от этих местных вьюг!
Ты думал — мир устроен из таблиц,
Из графиков, долгов и душных пор?
А Дом ломает геометрию границ
И обнажает внутренний собор!
Не бойся, брат. Твой скепсис укрощен.
И далее — чудней. Смири свой гордый ум.
Сейчас увидишь, как из веретён
Прядется ткань сакральных общих дум.
(Хозяин толкает дверь. Слышен мерный стук швейной машинки).
Сцена 2. Слепая Швея
(Комната Швеи погружена в бархатный полумрак. Пальцы слепой женщины летают над станиной старого «Зингера». Из-под иглы выходит полотно сумрака, уходящее в углы).
Лука(шепотом):
Она слепа... Но как ведет стежок?
И что за ткань струится по столу?
В её руках — как будто черный смог,
Который разогнался по углу...
Швея(напевно):
Зайдите, гости. Я не вижу лиц,
Но слышу шаг — один тяжелый, свыше,
Принес с собою запах заграниц,
Бензиновую гарь и копоть крыши...
А у второго — шаг уже иной,
Он пахнет хвоей, легкий и прозрачный.
Садись, писатель. Облачись в покой,
Оставь снаружи свой удел чердачный.
Я шью халат для этого жилья.
Сшиваю день с заботливою мглой.
Не удивляйся, — мне сама земля
Велела ткать по сумеркам иглой.
Нас тщились заточить в каркас,
Кроить по меркам, резать по живому...
Меня считали нищей... А сейчас
Я создаю одежду Дому.
Нить за иглой — гляди, она тепла,
Она из вены тянется, пожалуй...
(Нить багровеет и тянется прямо из запястья Швеи)
Зато усадьба станет до утра
Укутанной, ухоженной, усталой.
Она длинна, как память о зиме,
Как тот четверг, когда в пустой квартире
сквозняк остался вычитать во тьме
один одиннадцать из окон в этом мире.
Ты узнаёшь её сухой, пятнистый цвет?
Я шью из вен, но шёлк остался прежним.
Здесь будущего — не было и нет,
Здесь только прошлое становится безбрежным...
Лука (в сторону, чувствуя, как комната сжимается):
Я замер у стены. Холодный, липкий пот.
Та самая тесьма. Из дециметров, комнат...
Она не просто шьёт — она прядёт исход,
Которого живые не запомнят.
Её слепые пальцы в тишине
Касались ткани с нежностью такою,
С какой Она когда-то в Городе, во сне,
Лицо моё будила над рекою
Еще стежок — и скроется окно,
Еще один — и дверь исчезнет тоже.
Мы с этим Домом сотканы в одно.
Я чувствую обои... этой кожей...
(Полотно накрывает ноги Швеи, её фигура превращается в густую тень у стены. Луку тошнит, Хозяин выводит его наружу).
Лука :
Тьма заливала швы её портьер,
И зингеровский шаг стихал впотьмах.
Меня шатало. Умный Хроникер
Уже без шуток вел меня в сенях.
Из царства ниток, сумерек и швов
Мы вывалились в гулкий коридор.
Я был кричать от ужаса готов,
Но детский смех прервал наш разговор.
Сцена 3. Мальчик (Комическая интермедия)
(Мимо несется Мальчик с кастрюлей на голове, размахивая ложкой. Он резко тормозит перед ними, скользя босыми пятками по паркету).
Мальчик(топорща невидимые усы):
Стой! Кто идет? Пароль! Куда галопом?
Тут зона битвы, дядя, не зевай!
Я воевал сейчас с большим Циклопом
И штурмом взял засохший каравай!
Ты кто такой? Из "Каменно-Глухие"?
Зачем принёс из городской дыры
Свои законы, душные, чужие,
Для нашей тайной и большой игры?!
Лука:
Послушай, малый... Я пришел извне.
Я просто путник, я ищу приют.
Мальчик(корчит рожицу):
Извне? Ха-ха! Рассказывай жене!
Снаружи только волки воду пьют!
Гляди, чего нашел! (Вытаскивает пуговицу) Живой зазор!
Оторван от подола у швеи!
А ну-ка, дядя, посмотри в упор —
Лови звезду! Карманы подставляй свои!
(Он подбрасывает пуговицу. Она зависает светящейся точкой под потолком. Мальчик хохочет).
Пойдем со мной! Там, на краю веранды,
Старуха травы варит, свой лопух.
Она мандалы крутит и гирлянды,
И у нее в матрасе — чистый пух!
Она про Город знает сто проклятий,
Пойдем, послушаешь, как корень пьет!
Там веселее, чем среди занятий
Пошли, а то тебя засов сожрет!
Лука:
Ребенок рос внутри своей  игры,
Он вел нас за собою, как буксир.
Ломались стены, плавились миры,
Но он сквозь щели видел светлый пир.
И мы пришли. Веранда вся в цвету,
Но цвет тот — серый, мшистый и сухой.
 Старуха Травница качала пустоту,
Балладу запевая над трухой.
Сцена 4. Травница
(Стеклянная веранда, увитая брусникой. Древняя Старуха толчет в ступке камни, превращая их в искрящуюся пыль).
Травница:
Ой вы, мысли человечьи, городские помыслы,
Вы соткали злые сети, ледяные промыслы.
Возвели дома из камня, из железа вылиты,
Ваша совесть за копейку в сточных лужах вымыта.
Вы забыли шепот пашен, говор корня сочного,
Вы живете ради часа — глупого, порочного.
Человек в бетонной клетке чахнет, разлагается,
Думает, что он хозяин, — а земля ругается.
И тогда встает Поместье, на границе бледностью
Забирает тех, кто ранен этой жизневредностью
Дом смывает ваши беды, заживляет раны,
Чтоб забыли Город вы и его обманы.
Город ваш грехами полон, суетой изжаленный,
Каждый первый там — торговец, каждый — неприкаянный.
Вы крадете друг у друга, травите колодцы...
Ну а здесь — трава святая. Здесь поют болотцы.
Сдайся, странник. Смой гордыню. Город твой развалится.
Тот, кто в Доме растворился, больше не печалится.
Станешь дерном, станешь соком, мхом на диком склоне...
Чем ходить с душой дырявой в каменном загоне.
(Старуха дует на пыль. Из ботинок Луки проклевываются стрелки лука. Лука в испуге отпрядывает. Чтобы спасти свое «человеческое» и подать сигнал  во внешний мир, он требует найти почту).
Лука:
Нет, Хроникер... Я не хочу в траву!
Я должен написать... подать сигнал!
Я Город проклял, но я в нем живу!
Там есть... она. Есть те, кого я знал!
Здесь есть почтамт? Хоть старый телеграф?
Мне нужно бросить весточку назад,
Пока усадьба, все права поправ,
Не превратила мысли в этот сад!
Хозяин (с грустной иронией):
Письмо? Назад? Ну что ж, иди, попробуй.
У нас тут есть почтовый секретарь.
Сидит в архиве со своей хворобой,
Штампует вечность, как святой сухарь.
Пошли. Ему как раз нужны чернила,
Его сургуч истлел до черноты.
(Он думает, что почта — это сила,
Спасавшая наш Дом от пустоты…)
Лука:
Я шел спасаться. Мне казался штемпель
Последней связью с мыслями людей.
Пусть этот Дом — тенистый темпль,
Но я внутри его — не соловей.
Мы шли на запах тлена и бумаги,
Туда, где в темном ворохе углов
Служитель местный, по имени Акакий
Хранил архивы мертвых городов.
Сцена 5. Почтовый Чиновник
(Подвал. Стеллажи завалены манифестами, указами и письмами, проросшими мхом. Чиновник с пергаментными пальцами штампует документы).
Чиновник по имени Акакий:
Входящий номер... дата... адресат...
Параграф третий... пункт об отреченье...
Империи падут, но этот склад
Хранит грехов былых предназначенье

Они делили земли, жгли мосты,
Вели полки на смерть ради амбиций,
Но все указы — росчерк пустоты,
Сгнивают в прах на дне моих юстиций.
Вы ищете почтамт? Сигнал вовне?
Смешной чудак... Сюда приходят письма,
Но не уходят. В этой тишине
Осела человеческая "мысля".
(Хозяин берет в руки военные приказы с поганками. Его лицо становится по-настоящему серьезным).
Хозяин:
Гляди, писатель. Свитки и грехи.
Вожди, правители, цари и полководцы...
Их битвы и победы — так глухи.
Зачем взрывали Город и колодцы?
Какой в них смысл, если всякий царь
Ложится в землю, обнажая темя?
Всё канет в этот вечный календарь,
Небытие сожрет пространство, время,
Но знаешь...
Нам казалось, что ничто —
Это финал, черта, дыра, пустоты...
А это — плоть. Живое вещество.
Что закрутило Дома обороты.
Небытие — материя для нас,
Оно блюдет грехи, стирает ранги,
И воздает по совести, сейчас,
Из генералов делая поганки...
(Лука в глубине души парадоксально близок к подобным философским мыслям Хроникера, но опомнившись, выхватывает лист и быстро пишет письмо) .
Лука:
«Прости меня. Вокруг растет трава.
Здесь рушатся империи в подвале.
Я забываю прежние слова,
И те дома, в которых нас предали.
Небытие — хозяин и судья,
Оно стирает мелочные даты.
И если мохом стану вскоре я —
То знай, что в этом мы не виноваты.
Я всё еще люблю тебя... Пока
Моё перо бумагу эту режет...»
(Чернила мгновенно высыхают семенами черники. Чиновник штампует пустой конверт. Стеллажи начинают дрожать. Конверт исчезает в связи со странными изменениями в доме. )
Хозяин (смотрит на падающий конверт, на его губах появляется холодная, нервная улыбка):
Он написал на волю... Как смешно.
Какая, брат, дешёвая комедия.
Писатель метил в мутное окно,
А угодил в усадебную медиа-
Программу Дома. Слышишь этот хруст?
Сквозь чёрный пах рассохшихся стропил
Конверт летит на верхний уровень, он пуст
Тот внешний мир, который он любил.
Там, наверху, в пространстве швов и вёрст,
Сидит Швея. И ловит этот лист.
Его далёкий Город — стёрт и прост,
А сам чудак — и враг, и пародист.
Она берет конверт... Её игла
Проколет марку с блёклым силуэтом.
Инить, что из её запястья шла,
Зашьёт его тоску под этим светом.
Он думал — можно Город известить?
Что там, вовне, остался адресат?
Он просто проколол Е; же кисть...
Продлив шнурок на пять веков назад.

Глава IV. Час Вымывания

Сцена 1. Исчезновение Чиновника
(Из углов подвала наползает густой болотный туман. Время резко ускоряется).
Чиновник(речь распадается на слоги):
Входящий... выбыло... параграф... ноль...
Инструкция... не сохраняет... форму.
Мои ладони... забирает соль,
И я послушно ухожу под норму.
Я ухожу... под канцелярский слой...
Входящий... стёрт... Печать... Конец... Отмена...
Мой штемпель... съеден... мшистой... чернотой...
Инструкция... мертва... Сменилась... смена...
Сме...
(Чиновник оседает, превращаясь в стопку пожелтевших старых газет, мгновенно покрывающихся мхом).
Лука:
Он высох в прах!
 Он стал гнилым листом!
Его усадьба выпила мгновенно!
Бежим отсюда! Рушится наш дом,
Вскипая грязной и туманной пеной!
Хозяин:
Не суетись. Процесс пошел в регистры.
Бумага первой возвратилась в лес.
Пошли наверх. Там умирают быстро.
Там Мальчик... Он почти уже исчез.
Сцена 2. Исчезновение Мальчика
(Они взбегают. Мальчик полупрозрачен, сквозь него виден паркет).
Мальчик(голос звучит как далекое эхо):
Раз, два, три, четыре, пять...
Мне уже... не добежать...
Ложка выпала из рук,
Замыкается.. мой... круг...
Дядя... где моя кастрюля?
Нас... уносит...злая пуля...
Нет, не пуля... это ветер...
Самый... тихий... на... планете...
(Мальчик распадается на свист сквозняка и затихающий смех. Пуговица со звоном падает на пол. Лука падает на колени и кричит, глядя на читателя).
Сцена 3. Надрыв
Лука:
Вы видите?! Вы там, за переплетом!
Сидите в теплых комнатах своих!
Вы заняты подсчетом и отчетом,
Пока у нас здесь умирает стих!
Переверните лист! Закройте книжку!
Спасите нас! Спасите хоть кого!
Ребенок смыт... Ну дайте передышку!
Или для вас мы — просто вещество?!
Зачем вы созерцаете руины?
Вам мало новостей из городов?
Вы превратили наши слёзы в мины,
Захлопнув в клетке полифонных слов!
Но вы молчите... Черные ресницы
Не дрогнут над страницей... Ну и пусть.
Мы остаемся. Плавятся границы.
И Дом в глаза мне выливает грусть.
Сцена 4. Исчезновение Органиста
(Сверху доносится страшный басовый удар. Вода в комнате Органиста стоит по щиколотку).
Лука:
Хор подпочвенных вод поднимался на марш,
Затопляя упрямые мысли.
Хроникер шел вперед, как немой патриарх,
В этой мыльной, трагической выси.
Мы ворвались к безумцу. Инструмент его выл,
Струны лопались с грохотом меди,
Но старик свои руки в клавиши вбил,
Забывая о скором обеде.
Органист(перекрикивая рев воды):
Я взял его! Я взял извечный тон!
Он сдался! Слышите регистр?!
Земля поет! Ломается закон!
Я больше не профессор, не магистр!
Мои лопатки... чувствуют волну...
Вода тепла... она чиста, как слёзы...
Я ухожу... в речную... глубину...
Пускай цветут... подводные... березы...
(Пианино раскалывается. На его месте бьет чистый подземный ключ. Голос Органиста растворяется в журчании ручья).

Глава V. Час Чистоты
Сцена 1. Уход Травницы и Швеи
(Сумерки Швеи опустились и накрыли веранду Травницы. Колесо швейной машинки обвито корнями).
Лука:
Ушла вода. И гул затих.
Но легче не стало. В фиолетовом дыме,
Где ночь и трава сопрягались в стих,
 Двух женщин застали уже неживыми —
Верней, не людьми. Их двойной уход
Был сплавлен в один гармонический узел:
Одна уходила в земной оборот,
Другая — во тьме исчезала меж чучел.
Травница и Швея(их голоса сливаются):
Ну вот и сошлись наши нити и корни,
Земля на лопатках, сукно на груди.
Мы стали прочнее, тише, покорней,
Оставь свои крики, присядь, посиди.
Мой вереск вплетается в черные полы,
Твой сумрак укутал разбитый гранит,
Забудь свои города и глаголы,
Нас Дом этот славный вдвоем хоронит.
Прощай, Хроникер. Ты заносишь в регистры
Не нас, а себя. Наш стежок завершен.
Гляди, как на листьях рождаются искры,
Как плавится плоть и ломается сон...
(Швея застывает плоской тенью на стене, Травница осыпается землей и прорастает черничником).
Лука (касаясь остывшего металла машинки, его голос срывается):
Она ушла. Оставив только вещь.
Чугунный корпус, выкрашенный чёрным.
Так остывает утренняя печь.
Так кабинет становится просторным,
когда жилец выписывается вон.
Но на станине, под кривой иглою,
лежит конверт. Мой собственный. И он
пробит насквозь багровою струною.
Той самой нитью, что текла из вен.
Ей некуда отправить этот рапорт,
Поскольку Город — это плоскость стен,
А вот усадьба — это настоящий запада
Моей тоски. Круг замкнут и готов.
Я написал письмо своей потере,
не зная, что среди её сукнов
я сам зашил все выходы и двери.
Сцена 2. Первый монолог Хроникера
(Хозяин берет чистый лист бумаги. Его лицо теперь — точная копия лица Луки).
Хозяин (Хроникер):
Ну вот и всё. Минус еще двоица.
Пространство жрёт объем, оставив плоть
Текстурою на стенах. Скоро вскроется
И наш удел. Не надо так колоть
Меня глазами, брат. Всмотрись-ка в ниши
Я тот же слепок, что навек умолк,
Кто Город твой возненавидел выше,
Чем этот Дом и этот здешний толк.
Ты думаешь, я радовался сдуру,
Когда твой скепсис трескался по швам?
Я примерял твою, дурак, овечью шкуру
К своим давно обугленным стихам!
Мы оба беглецы. Но разница в прицеле:
Ты хочешь жить, чтоб помнить свой позор,
А я хочу, чтоб в этой колыбели
Мой личный ад закрасил местный бор.
Я стал живым, когда они ломались.
Их смерть меня вернула в ранг людей!
Покуда они пели, растворялись,
Я чувствовал... тепло их сухарей,
И Марфин суп, и детскую кастрюлю...
Я человеком стал! Прям на пороге дня!
Но Дом уже готовит эту пулю,
Которая рассчитана... в меня.
Глава V. Час Чистоты
Сцена 3. Уход Поварихи Марфы
(Они идут на кухню. Печь остыла. Кадушка пуста. Марфа сидит у очага, напоминая серый дым).
Лука:
Кухня встретила мёртвым, остывшим углом.
Мука на доске — как заброшенный, выцветший саван.
И Марфа текла в этот пепел сырым волокном,
Ломая сюжет на куски, как израненный флагман.
Марфа (тихо, как шорох золы, смотрит в упор на Луку):
Ну вот и допекли... Остыл кирпич.
Кадушка пуста. Нам нечего больше квасить.
Послушай, малый. Забудь про его паралич,
(кивает на Хроникера)
Он просто чернила, он хочет тебя разукрасить.
Я не к нему. Я к тебе. Посмотри на ладонь.
Вся эта соль — не приправа для местных супов.
Это тонны непролитых слёз, это прошлый огонь,
Он вбирает надежду живых тупиков.
Дом забирает объём. Я сдаю свою кость.
Втягиваюсь в трубу, становлюсь нагаром.
Ты здесь — живой. Понимаешь? Единственный гость.
Не смей прорастать этим мшистым, гнилым товаром.
Запомни мой запах. Дрожжи, угар и соль.
Уноси его в Город. Втирай его в дёсны, в кожу.
Пусть твоя память хрустит, выжигая мозоль...
Живи эту жизнь. Не смей становиться похожим.
(Она белым паром втягивается в устье печи, оставив на кирпичах лишь слой соли. Наступает оглушительная тишина

Сцена 4. Замок Сторожа
(Парадные сени. Входная дверь распахнута, но порог оплетен дубовыми ветвями. Ноги Сторожа превратились в тумбы, руки срослись с ломом).
Лука:
Остался замок. Самый главный пост.
Петрович стоял, в косяк врастая телом.
Снаружи Город плакал во весь рост,
Но здесь засов уже заделан мелом.
Сторож (Петрович):
На засовах — ржавчина. Гайка не держит винт.
По ночам за стеною кто-то упрямо спит.
Это Дом разрастается, пускает в подвал узлы.
Я измерил линейкой: углы уже не углы,
а какие-то дуги, уходящие прямо в лес.
Я хотел подтянуть хомут — а хомут исчез.
Всё... Замкнулся зазор. Ровно в треть волоска.
Стала деревом... эта... моя тоска.
Я закрыл этот Дом. Изнутри. Навсегда.
Уходи, Хроникер... На дворе — вода…

Лишь бы... часы... ходили... Лишь бы... вы... были... живы...
( Повторяя последние строки, становясь угловой балкой стропил,Петрович кажется находит свой покой.Дом намертво запирается изнутри).

Глава VI. Финал.

Сцена 1. Признание Хозяина
(Стены сжимаются. Вереск оплетает ноги Хроникера. На его лице — нежная, уставшая улыбка).
Хозяин (Хроникер):
Ну вот и всё, мой бледный, глупый брат.
Защёлкнулся замок Петровича. Ты слышишь?
Дождь затихает. Времени уклад
Здесь изменён. Чего же ты не дышишь,
Чего застыл, как загнанный зверёк?
Послушай тайну... Вышел здешний срок.
Ведь этот Дом, усадьбу, этот сад...
Я создал сам. Столетий пять назад.
Я был Хозяин местный.  Я их звал —
Всех тех, кого твой Город поломал.
Я собирал их души по углам,
Давал приют кастрюлям и швеям...
Но сам устал. Я выгорел дотла,
И роща здешняя меня давно ждала.
Мне нужен был преемник. Тот, живой,
Кто весь этот сюжет уносит за собой.
Ты — это я. Мой самый чистый стих.
Мой черновик, который не затих.
Сцена 2. Последний порыв
(Лука в отчаянии хватает Хозяина за каменеющие плечи, пытаясь выдернуть его из пола).
Лука:
Нет! Не пущу! Переиграй сюжет!
Какая к черту роща? Ты же брат!
Ты человек! Хозяин или нет —
Прорви засов! Верни нас двух назад!
Я вынесу тебя! Из этих стен,
Из этого тумана, из болот!
Пусть Город — грязь, пусть Город — подлый плен,
Но мы прорвем усадебный оплот!
Хозяин (Хроникер)(его пальцы тают светящимися искрами, впитываясь в ладони Луки):
Куда нести? Во мне бушует сок,
Я возвращаюсь в землю, в колыбель...
Возьми меня в себя. Лови поток.
В твоих глазах теперь моя метель.
Прошу одно: забудь про здешний склеп,
Оставь тетрадь. Дыши во весь свой рост!
Ешь городской, соленый, грязный хлеб,
Люби Её... Иди на старый мост...
Не смей сдаваться! Слышишь? Твой черед!
Живи за нас! Живи ты жизнь! Вперед!
(По телу Луки пробегает судорога. Мысли Хозяина укореняются в его груди. Они становятся единым целым).
Сцена 3. Исход
(Входная дверь распахивается, Луку вышибает воздушной волной наружу, в грязную привокзальную лужу. Дверь за спиной с грохотом закрывается. Он поднимается под холодным дождем ).
Вокзал гудит. Мазутный ветер дик.
Я ухожу в неоновый туман,
Храня в груди чужой предсмертный крик
И этот неоконченный роман.
Шагаю в лужи... Слышишь? Не зови.
Из двух имён осталось лишь одно.
Живи во мне, усадьба. До крови.
Пока Её не встречу. Всё равно.
И этот Город — та же пустота,
растянутая вдоль путей вокзала.
Моя тетрадь исписана. Черта
Легла под штемпель. Я начну сначала.
Круг завершён. Из двух возможных вер
я выбрал ту, где выходов не будет.
Я выхожу на мокрый баркадер.
Меня никто на свете не осудит...

(Дождь на привокзальной площади пахнет остывшим асфальтом и дешёвым вокзальным чаем. Здесь всё как обычно: ругается носильщик, свистит маневровый тепловоз, у входа в чебуречную дрожит мокрый бродячий пёс. Линейное время Города снова пошло вперед, секунда за секундой, безжалостно и ровно.
Лука останавливается под козырьком перрона, достаёт из кармана промокшую пачку сигарет, но пальцы не слушаются. Он смотрит на свои ладони. Они чистые. На них нет ни коры, ни соли, ни мха. Обычные человеческие руки.
Он делает глубокий вдох, собираясь закурить, и вдруг замирает. Глубоко внутри, под рёбрами, там, где только что билось его одинокое, испуганное сердце, теперь раздаётся едва слышный, знакомый скрип старых половиц. Откуда-то из самой глубины его памяти доносится далёкий, приглушённый стук швейной машинки и тихий детский смех, обрывающийся на полуслове.
Он оборачивается на зов вокзального гудка, делает шаг в толпу пассажиров и растворяется среди серых пальто и зонтов. Кто из них двоих сейчас идёт к пригородным кассам? И чьё письмо к Ней лежит в его внутреннем кармане — Луки, который бежал отсюда, или Хозяина, который впервые за 5 столетий обрёл свободу?
Дождь продолжает идти, смывая следы на платформе).