Anatomia cinerum

                «Una nox interest inter magnam civitatem et nullam».
INCESTUM ELEMENTORUM

Там, где Сургут заменяет им выжатый Нил—клыкастая Спарта грызет кандалы и порфиру.
Царь Плутон из подполья подземную медь залудил
и диктует условия этому дряхлому миру.
Там в багрянец одет онемевший от сытости львенок,
и бездумное золото глухо течет из пазов.
Легионы застыли под грохот спартанских знаменок,
отмеряя историю мертвым чеканом шагов.
А на севере — голод искусств, ледяная кровать,
затонули Афины в помойной, нордической пене.
Там умеют красиво и тихо, навзрыд умирать,
поднимаясь с колен на разбитые пулей ступени.
Там остывшие термы уходят в болотную грязь,
и в холодную жижу скользят онемевшие стопы,
Где имперская слава гниет, на воде растворясь,
на руинах ума, у закрытой границы Европы.
 
CONDEMNATIO AD METALLA

Первых лепит приказ — гарнизонная, грубая глина,
спартакиада метро, марш-бросок до глухих окраин.
У них в паспорте — щит, в сухожилиях — дисциплина,
каждый третий — Ликург, сам себе и слуга, и хозяин.
У вторых — портер, Парфенон, затянувшееся удушье,
вырождение расы, цикута в кофейных чашках.
Музы в ложах пустых замерзают, бледны и бездушны,
и философы плачут в засаленных, старых рубашках.
Если долго смотреть, как в каналах качается свет,
понимаешь, товарищ, что заперт в холодной гробнице.
Это общество призраков, выцветших старых газет,
что боится смотреть на живые, румяные лица.
Там целуют излом на перилах и трещину стен,
принимая за доблесть свой тихий, изысканный траур.
Вместо ярости масс — бесконечный, безропотный плен,
где в чаду сигарет угасает последний кентавр.

INTERMEDIUM: RELIQUIAE ET SEPULCRA

Нас когда-нибудь выкопают — через толщу веков и вех,
археологи выстроят профиль погибшей культуры.
И найдут вперемешку: железо, айфоны и грех,
и расплавленный пластик, впитавший былые фигуры.
Вместо Спарты учуят кровавый, зазубренный штык,
кучи душных контор и обломки надменных построек.
А от северных греков — глухой, запыхавшийся крик,
закопченный чердак и сырой, покосившийся столик.
Там под слоем известки — окурки, тетрадный клочок,
колыбель на цепочке и пятна засохшей олифы...
И от книжной культуры останется мертвый зрачок,
прикрывающий в землю ушедшие, древние мифы.

DAMNATIO MEMORIAE

Двадцать первый накатит, как новый, безжалостный Рим.
Нас рассудит эпоха — уродливый, мертвый селектор.
Каждый полис эпохой придушен, разъят и делим,
но у каждого свой, персональный, кладбищенский вектор.
Посмотри на бетонную Спарту: там выжжен и пуст
тот Олимп, что когда-то манил неофитов наослепь.
Это участь тиранов — глотать электрический дуст,
выводя под стеклом цифровую бездушную особь.
И пускай Атлантида вросла в азиатский узор,
и пускай её музы торгуют собой на панели
— я смотрю на её угасанье, как смотрят в упор
на чужую беду, что скрывают в туманной шинели.
Не люблю, не кляну. Мой прицел отстраненно-опущен.
Но под слоем неона, сквозь фальшь азиатского лоска,
—эта бездна жива. Петербург — до конца не отпущен.
Ну а Спарта мертва.
Она просто лепилась из воска...