Эффект памяти

I
Сначала я жалел её, потом себя, потом…
жалею, кажется, весь этот глупый вечер,
где город за окном затянут полотном
тумана. И сквозь дым, летящий нам навстречу,
гудит кофейный пресс, как поршневой дефект.
Мы заняли каре в углу, у самой ниши.
Но этот тусклый свет — лишь памяти эффект,
мы вышли на причал, где воздух стал чуть чище,
где озеро впотьмах лежало, как металл.
Фонарный бледный луч искрил на мокром пирсе.
Я в этой темноте всю жизнь предугадал.
И тот, кто против нас в тумане проявился —
был ею. Или мной. Заклятый близкий враг.
Мы созданы петлей взаимного удушья.
Она (или мой страх) шагнула через мрак,
в чужом, чужом пальто, согретым равнодушьем.
Я помню каждый шрам. И каждый телефон,
что рвал ночную глушь на атомные дозы.
Мы делим этот пирс, как общий полигон,
где вместо умных слов — бессмысленные слезы.

II
Она спросила: «Где твоя былая суть?
Зачем ты превратил живое сердце в косность?»
А я смотрел на то, как медленная муть
воды смывает вниз её святую плоскость.
Ведь нас объединял один и тот же омут,
хоть мир вокруг суров и вечно дефицитен.
И если в темноте мосты меж нами тонут,
то в этой немоте никто не победитель.
Она шепнула: «Пусть. Но ты теперь гранит.
В твоем сухом раю не воскресают птицы».
А я ответил: «Да. Но этот щит хранит остатки наших душ. Пора остановиться
и перестать играть с чужой полночной болью.
Мы выжжены дотла на ледяной игле.
Я стал твоим крестом, а ты — моею солью,
рассыпанной гореть на письменном столе».

III
Остался только воздух, прозрачен и звенящ.
И кто-то очень взрослый, но трепетный до гроба,
выходит под дожди, застегивая плащ,
похожий на остаток замёрзшего сугроба.
Но чертов этот дым! Он бьет упрямо в грудь!
Я до смерти зажат туманным полотном!
Там, у воды… постой! Меня нельзя вернуть…
Сначала — лишь её! А может быть потом?
Всё вспыхнуло в глазах!
Каре у самой ниши,
и чашка на столе, и поршневой дефект…
О господи, дыши. Пожалуйста, будь тише.
Но тишины здесь нет. Есть памяти эффект.
И капает слеза на старое сукно.
Никто из нас двоих не выйдет нам навстречу.
За выбитым стеклом, под серым полотном,
я просто хоронил… весь этот глупый вечер.
Мир не заметил нас. Ему сдана ладонь.
Быть сильным — это крест, который слишком мелок.
Ведь если ты угас, то весь твой злой огонь —
лишь отраженный блик на донышке тарелок.
И некого винить. И некому согреть
остывшую насквозь фарфоровую память.
Мы научились жить. Осталось умереть
для этого дождя.
И всё — на нём оставить.