Всё хорошо, что хорошо кончается

Пятница перед последним звонком пахла не сиренью за окном, а жареным кунжутом и паникой. Зал был забит выпускниками в ленточках. Заказы летели стеной. Юля-шеф повар носилась по кухне как разъяренная фурия — Красавчик, суши на раздачу! Мелис, греби быстрее, рис горит! Айка, где сет «Золотая рыбка»?!

И тут случилось то, что в учебниках МЧС назвали бы техногенной катастрофой локального масштаба. Толик-сушист, пытаясь увернуться от несущегося Жени-заготовщика, налетел на тележку с тарой. Тележка врезалась в огромную пластиковую двадцатилитровую канистру соевого соуса. Крышка не выдержала напора судьбы.

Густая, черная, соленая река хлынула на пол. Это была Ниагара умами. Соус мгновенно залил всю зону выдачи, превратив кафель в каток цвета венозной крови. — Твою ж мать! — взревела Юля. — Все сюда! Бегом! Мы стоим! Гости ждут!

Начался хаос. Мелис, вместо того чтобы спасать роллы, первым делом бросился грудью на амбразуру — закрыл собой проход к холодильнику с сырой рыбой, принимая удары грязных подошв поваров на свои огромные плечи, лишь бы продукт остался чистым. Джонибек скрипуче орал из холодного цеха: — Куда вы лезете?! Вы сейчас своими говноступами весь этот рассол по всему ресторану размажете! Стоять всем! Я сказал стоять! Кто наступит — убью лично! Но его никто не слушал. Айка уже металась с подносами, переступая через лужи, рискуя сломать шею, лишь бы спасти заказы гостей. Её тихий норов исчез — осталась только машина выживания.

Юля приняла решение молниеносно: — Так! Лена! Хафиза! Швабры, тряпки, ведра! Горячая вода! Моем быстро, пока в клей не превратилось! Остальные — работаем поверх голов! Не останавливаться!

Лена кивнула. Она привыкла быть палочкой-выручалочкой.  Хафиза, хватая самую широкую швабру скомандовала Лене — Ты давай намывай вдоль стен, я центр возьму.

Они начали битву с океаном. Пол был скользким, как лед. Воздух стал густым от пара. Хафиза,слишком резко дернула тяжелую мокрую швабру на себя. Резиновый коврик поехал по жирной пленке соуса. Раздался звук, похожий на треск сухой ветки. Хафиза рухнула плашмя, ударившись бедром об угол металлического стола для заготовок. Она завизжала так высоко и страшно, что перекрыло даже гул вытяжки. — Нога-а-а! Ой, мамочки, перелом! Кость вылезла!

Лена бросилась к ней. Никакой кости не торчало, но ступня Хафизы смотрела в сторону под неестественным углом. Вывих. Страшный, болезненный. — Тихо, тихо,  дыши, — Лена упала на колени рядом, стаскивая с себя фартук, чтобы подложить под ногу. Руки её тряслись, но голова работала четко. — Юля! Скорую! У нас производственная травма!

Юля выглянула из офиса. Посмотрела на воющую Хафизу, на зеленое лицо Лены, на реку сои. Лицо шефа стало каменным. — Скорая едет. Лена. Ты остаешься главной по мойке. Хафизу трогать запрещаю, пусть лежит. Если хоть одна бактерия попадет в открытую рану — засужу всех. Работайте вокруг неё. Нам нужен чистый пол. Сейчас.

Скорая приехала быстро. Носилки, нашатырь, укол обезболивающего. Хафизу увезли. Кухня снова загудела. Заказы нужно было отдавать. Толик хромал (подвернул лодыжку чуть раньше, поскользнувшись), Мелис потел, Джонибек скрипел зубами у каждого лотка.

А в углу стояла Хусния. Она сегодня почти не работала руками — руководила. Увидев Фируза, который пытался пронести огромный поднос горячих запеченных мидий через это минное поле, она преградила ему путь. — Осторожнее, скользко, — промурлыкала она, прижимаясь к нему вплотную, якобы боясь упасть. — Давай помогу придержать... А ты сильный... Сразу видно, мужчина хозяйственный... Её рука поползла по его пояснице вниз. Хусния решила брать реванш.

Фируз напрягся. Его тело стало твердым, как гранит. Он аккуратно, но неумолимо снял руку Хуснии со своего бедра. — Отойди, Хусния-хонум, — процедил он сквозь зубы. — Мидии остынут. И руки убери, пока я их тебе сам не отмыл хлоркой. Мне чужая грязь не нужна. Он обошел её, как обходят столб. Хусния осталась стоять посреди липкого пола, униженная и злая. Краем глаза она видела Лену. Видела, как маленькая русская женщина одной рукой тащит мешок с мусором, другой домывает угол, и ни разу не пикнула. Внутри у Хуснии всё перевернулось от зависти и ненависти. «Ничего, — подумала она, глядя на удаляющуюся спину Фируза. — Посмотрим, кто кого».

Лена этого не видела. Ей было некогда ревновать. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и боль в спине. Когда последние гости ушли, кухня напоминала поле битвы. Сергей-пиццер подошел к ней, протягивая кусок холодной пиццы: — Елена Прекрасная... Вы сегодня танковая дивизия. Будем вместе, танки грязи не бояться? Лена взяла пиццу. Улыбнулась вымученно.

Наконец рабочий был день закончен. Лена начала снимать рабочий жилет. Плечи опустились. Вся тяжесть дня навалилась разом. Спина стреляла огнем. В подсобке возник Фируз. Он ничего не говорил. Просто подошел сзади и начал медленно, профессионально разминать ей трапеции. Большие пальцы впивались в узлы мышц жестко, без нежности — лечебно. Лена закрыла глаза, выдохнув стон облегчения. — Зачем ты возишься... — прошептала она. — Иди домой. — Дом далеко, — ответил он ей в макушку. — А тебе тяжело идти. Я провожу. Вызову такси.

На улице моросил дождь. Они стояли под козырьком остановки. Подъехало желтое авто. — Спасибо, Фируз, — Лена открыла дверь. — Правда, спасибо. Но не надо. Я сама. Его глаза сверкнули опасным огнем. — Я сказал — провожу. До двери. Порядок такой.

Он поднялся с ней на лифте. Молча открыл своим ключом её дверь. Зашел следом. Щелкнул замок. Это был момент истины. Лена повернулась к нему, готовясь сказать дежурное «спокойной ночи», снять тапочки и уйти в свою раковину одиночества.

Но Фируз не дал ей закрыться. Он шагнул вперед, отрезая путь к отступлению. Прижал её лопатками к входной двери. Запах мокрой куртки, и  табака окутал её. — Ты зачем сильная такая? — спросил он глухо. — Зачем всё сама? Женщина должна мягкой быть. Чтобы мужик хотел лечь рядом и греть. — Некому греть, — выдохнула она, чувствуя, как слабеют колени. — Есть кому.

Он наклонился. Поцелуй не был нежным. Это был акт захвата. Грубый, властный, голодный. Так волк берет волчицу в период гона — утверждая право собственности и защищая от всего мира. Он целовал её рот, кусая губы до легкой боли, пил её дыхание. Одной рукой держал оба её запястья над головой, припечатав к стене, второй рванул пуговицы на рабочем халате. Ткань затрещала.

Лена не сопротивлялась. Наоборот. Из неё словно вынули стальной стержень. Она впилась в него ответно — жестоко, требовательно. Пятнадцать лет брака с пьяницей, пять лет одиночества — вся эта невысказанная жажда плоти вырвалась наружу.

Он понес её в комнату, не разрывая поцелуя. Сквозняк шевелил тюль. Дождь бил в стекло. Всё произошло быстро, жадно, без прелюдий и свечей. Это был секс двух людей, которые долго делали вид, что они просто коллеги. Теперь они брали друг друга штурмом.

Фируз двигался мощно, глубоко, вбивая её в матрас старого дивана каждым толчком доказывая: «Я здесь. Я настоящий. Я тебя никому не отдам». Лена кричала — не стыдливо, а громко, освобождаясь от напряжения последних десяти часов, от страха за Айкиного сына, от вида вывихнутой ноги Хафизы, от запаха проклятого соевого соуса. Оргазм накрыл её горячей волной, выбивая дух, заставляя ногти впиваться в смуглую кожу его спины.

Потом они лежали в темноте. Пахло дождем и сексом. Фируз гладил её волосы широкой ладонью. — Замок завтра починю, — пробормотал он сонно. — И кран. Напор сделаю хороший. Чтоб как водопад. Лена прижалась к нему теснее, положив голову на грудь, туда, где ровно и сильно билось сердце. Впервые за много-много лет она засыпала не одна.