Улыбка

Зачем младенцу замазали улыбку?


Я не богослов. Да и в церковь не хожу. Я просто иногда смотрю на икону и думаю: а ему-то самому каково было? Икона у меня от бабушки. На ней он ещё — младенец. Сидит на руках у Марии и косится на меня. Лицо взрослое, губы сжаты. И я всегда удивляюсь — ну почему он не улыбается?

Однажды со мною в поезде ехал батюшка. Наверное, хороший, впрочем, скучноватый. Я спросил его: «А он любил выпить?» Тот посмотрел на меня внимательно: «Вы, наверное, сами любитель». Я сказал: «Есть немного». Мой попутчик вздохнул: «Это не грех. Это болезнь». Мы расстались друзьями.

И вот что я тогда понял: батюшка избегал моих вопросов не из-за кощунства. А потому что если впустить в Бога человека — потного, с занозами, с разбитыми коленками, — придётся впустить и остальное. Что он чего-то не понял. Что страшно было. Что умирать не хотел.

А это неудобно.

Удобнее — бог, который с самого начала знает: всё кончится хорошо. Тогда и нам спокойно. Мы тоже знаем: всё кончится хорошо.

А что нам вообще известно о его детстве? Ничего.

Себя я в младенчестве, конечно, не помню. Мама рассказывала: орал. Так орал — соседи по трубе стучали. Есть отказывался, если не нравилось. Вырос как-то.

А он?

Тоже орал? Или сразу — бог? Ладно — богочеловек. Ведь такой не может орать. Или не должен. И как это? Пелёнки не пачкал? К груди не тянулся?

Или с самого начала сидел с таким лицом, как на той иконе, — как завуч, который всё знает и уже устал?

А с другими детьми как он себя вёл? Я вот мяч гонял. На речку бегал. Дрался. Мирился. Снова дрался. А в Назарете во что тогда играли? В камешки? В черепки? Он участвовал? Или стоял в стороне — маленький старичок — и глядел, как другие озорничают?

Может, учили его они? Как прятаться от взрослых. Как подножку поставить. Как финик с чужого стола стащить. А он глядел и думал: «Мне известно, что будет с вами. И с детьми вашими. И с внуками».

Чёрт его знает. Но если он не был настоящим мальчишкой — всё, что потом, не считается. Нельзя спасти того, кем не был.

У меня была собака. Честер. Лохматый, смешной, с вечно любопытной мордой. Самое честное, что было. Я любил его больше, чем людей. Что это говорит обо мне? Не знаю. Наверное, что-то говорит.

Когда Честер лизал мне лицо, я смеялся. А он? Смеялся ли он, когда пёс лизал ему лицо? Или думал: «Умрёшь. И Я умру. Там встретимся»?

Ведь все собаки попадают в рай. Если хоть одна — не в рай, то и рай — не рай.

Говорят: «Всех любил». Не буду спорить. Но во «всех» — ни тепла, ни запаха. А мне нужен запах. Мокрой шерсти. Чужого дыхания.

Без этого бог — идея.

А Иосиф? Тот, который не совсем отец. Муж матери. И не муж даже. Кормилец. Учил его рубанок держать? Велел подметать опилки? Или мальчику это было ни к чему — уже знал, что не отсюда. Что здесь он — не всерьёз.

Но тогда зачем крест?

Если знал, что воскреснет, — так это не смерть. Командировка.

А женщины? Ну, то есть — женщины. Были у него женщины?

Я не про грех. Грех — это когда человеку делаешь больно. А это — когда живой.

Мне скажут: он смотрел и видел их души. Спасал.

А я знаю, как это бывает. Сидишь с феминой, разговор ни о чём, она что-то говорит, а ты киваешь. Киваешь. Киваешь. А сам смотришь на её шею. На ключицу. На то, как она поправляет волосы. И думаешь: господи. Потом лежишь ночью. Ворочаешься. Простыня мокрая. И воображаешь: а если бы?

Если у него этого не было — он не человек. А если было — человек. И тогда всё сходится. Тогда можно и поверить.

Вот тут Церковь и спотыкается.

А Мария?

Родила. Растила.

Думала: «Мальчик как мальчик. Задумчивый. Будет плотником или раввином. Или даже царём».

А он ушёл. Она осталась.

Если детство у него было — играл, ябедничал, хохотал — это она дала. Она. Не церковь. Не богословы. Не иконописцы.

Она. Носила. Кормила. Обнимала. Ругала. Отпускала. Боялась.

И у креста стояла. И вспоминала: смешливый был.

Она-то помнила.

А мы — замазали. Не дали ему улыбаться.

Давайте вернём ему детство. Пухлые щёки. Пусть собака лижет ему лицо, а он — смеётся. Пусть боится темноты.  Пусть пахнет стружкой. Пусть крадёт финики. Пусть засматривается на девчонок. Пусть врёт. Пусть устаёт. Пусть плачет.

Как ты.

Как я.