Снег шёл и шёл

Дядь Вить – худющий, словно канделябр –
Затачивал ножи перед обрядом.
Мы резали свинью.
Татары рядом
Лошадку забивали.
Шёл ноябрь.

Как полагается, снежинок крупных рой
Кружился над свиньёй и лошадёнкой.
Дядь Витя жил с какой-то разведёнкой
И называл бабёнку немчурой.

В Сибири немцев, как в лесу грибов:
Боровики, опята и поганки…
«Сошлися это… с нею так - по пьянке, -
Дядь Витя сообщил, - и вся любовь».

Татары увлечённо пили кровь,
Была на всё уже согласна лошадь.
Свиньи загривок, вздыбленный, ероша,
Дядь Витя нож вогнал.
И вся любовь.

Шёл в ноябре пушистый тихий снег,
Смеялся кто-то: «Дофигища мяса».
Стояла ель, на ней из снега ряса,
А на сенях – подкова – оберег.

Я с детства молчалив и бестолков,
Со мной ни поиграть, ни тары-бары.
Снимали шкуру с лошади татары,
Татар в Сибири, как в лесу грибов.

Кончину лошади и смерть свиньи
Я наблюдал бесчувственно и тупо.
Подкова, сени, старая халупа,
Пятнадцатый шёл год после войны.

«Всё устаканилось», -
шептала, помню, мать.
В крови у дяди Вити голенища.
Смех бодрый: «Мяса дофигища,
За зиму не успеете умять».

«Надулся, как мышонок на крупу».
Да, это про меня.
«Он бестолковый.
Купила сахар с Кубы, тростниковый,
Несладкий что-то, - денежки в трубу».

Татары стихли. Всё. Ноябрь. Зима.
Снег шёл и шёл, собака с голенища
Кровь слизывала.
Дядька: «Вкуснотища?»
Сбивала мамка белый снег с пима.