Ветр-батюшка

Ох ты гой еси, ветр-батюшка,
Ветр-батюшка да полунощный!
Не шуми в трубе избы рубленой,
Не стучи клюкой во оконницу.

Угомонись ты до поры-времечка,
Отлети за синь-море Хвалынское.
Мне не зреть теперь солнца красного,
Мне не слышать звона вечевого.

Лежит мой лада во сырой земле,
Каменна плита — ему одеялушко.
Перина пухова — чернозём-сыра земля,
А изголовье — белый камушек.

Очи ясные его смежилися,
Ретиво сердце навек успокоилося.
Я слезами горючими, вдовьими
Ту плиту могильну всю омыла бы,

Да не смыть мне тени смертной, холодной,
Не вернуть мне доли прежней, свободной.
С кем я выйду ныне в чисто полюшко?
Кто мне вспашет ниву золотистую?

Кто посеет рожь высокостебельную,
Кто пожнёт ниву колосистую, спелую?
Кто накормит сирот моих малехоньких,
Моих детушек, птенцов убогоньких?

Ты вставай-пробудись, мил сердечный друг,
Подыми главу свою победную!
Аль тебе там слаще мёда хмельного
Пить сыру-землю во веки вечные?

Аль тебе там мягче пухова постель,
Чем моя слеза да вдовья метель?
Возвратись хоть во сне, мой суженый,
Хоть туманом пред очи суженые.

Выходила я на крут бережок,
На крут бережок да к быстрой реченьке.
Позову волной печаль заветную:
Поклонюсь в пояс матушке-реке:

«Ах ты, река-река, быстра Смородина!
Принеси мне весточку от суженого,
Шепни тихо, шёпотом ракитовым,
Где он ходит, мой соколик сизокрылый».

Только речка плачем разливается,
Моет бережки, о камни ударяется.
Не несёт она вести желанной,
Только стонет волной окаянной.

Поклонюсь я горе вековечною:
«Гой еси, гора, гора высокая!
Дозволь заглянуть в пещеры тёмные —
Не укрыт ли там мой сокол ясный?»

Только ветер свищет в скалах каменных,
Только эхо бродит по ущельям:
«Не ищи того, что скрыто навеки,
Не тревожь покой его последний».

Ой вы, кумушки мои, соседушки,
Не глядите так очами зоркими!
Не корите долей бабьей, вдовьей —
Не по воле я хожу убогой.

Не сама я косыньку расплетала,
Не сама я ленты алые снимала —
То беда моя, то Нужда слепая
Распустила красу мою девичью.

Застилает очи мгла-туманная,
Сердце ноет, боль моя незваная.
Нету мочи слёзы лить без устали,
Нету силы жить в избе опустевшей.

Во светлице пусто — половицы скрипнули,
Будто в ноги мне покойник кликнули.
Где стоял сундук резной, окованный —
Там одна сума лежит перемётная.

Где лежал кафтан парчовый, шитый золотом,
Только пыль клубится серым вороном.
Где звенела сбруя медью звонкою —
Там повисла тишина сторонкою.

Как растить одной птенцов-сиротинушек?
Чем топить зимой печь подтопочную?
Кто укроет их в ночи студёные,
Кто накормит кашей горькой, постною?

Не взрастить дубка в поле одинокому,
Не цвести цветку, корнем подрубленному.
Не подняться ниве без хозяина,
Не прожить душе одной без ладушки.

Вы раститеся, мои детки малые,
Не вините мать свою печальную.
Буду сеять рожь слезами горючими,
Буду греть вас руками могучими.

Пока силы в теле не иссякнутся,
Пока очи мои не затуманятся,
Буду ждать я весточки желанной —
От того, кто спит в земле студёной.

Прилетайте же ко мне, птицы вещие,
Птицы вещие — чёрны вороны!
Клюйте печень мою болезную,
Выклюйте глаза мои потухшие.

Заберите душу мою грешную,
Унесите вслед за моим ладою,
За Дунай-реку, за Дунай широкий,
В тот край далёкий, заветно-высокий,

Где солнце красное не закатится,
Где трава растёт, не примятая,
Где не стонет земля под могильной плитою,
Где ворон не клюёт кости сырые.

Буду там я ждать суда праведного,
Возле лады сидеть тихой горлицею.
Буду петь ему песню заветную,
Буду ждать его долю последнюю.

Ох ты гой еси, ветр-батюшка,
Ветр-батюшка да полунощный…
Не шуми в трубе избы рубленой,
Не тревожь мою душу бездомную…