Избранные рассказы Вани Жукова 6

И каких только нет в мудрствующем народе присномудростей, околовсяческих поговорок и афоризмов на все случаи жизни, как правило, взаимоисключающих друг друга... Не стану множить и без того большое их количество про полосатую, как киношная тюремная роба, человеческую натуру и жизнь, оставив зебру гулять на свободе. Замечу только, что конфликт добра и зла начинается и заканчивается вместе с родом человеческим, ибо, что хорошо одному, плохо и даже невыносимо другому.
Вот и Ване Жукову, по его, Ваниному соображению, считающего себя борцом за всё хорошее против всего плохого, прожившего на белом свете больше полвека, далеко не всегда удавалось угадать, что есть добро и что зло.
Да вот хотя бы со своей Скоропеей, Ваня никак не мог найти общий язык.
Позвал её как-то погостить к себе. Расписал, как станет встречать. Выходило что-то вроде протокольного приёма царствующей особы африканской страны, в которой повстанцы никак не могут свергнуть тирана.
Обещалось цветистое объявление о прибытии по вокзальному громкоговорителю с указанием имени прибывающей Скоропеи, с музыкой, цветами, застольем, обходом и представлением с пожатием рук половины Ваниного посёлка.
В ответ вся Ванина программа приёма была названа хлестаковщиной и ядовитейшим образом высмеяна. «Эт, Вань, похоже на удушающий приём в дзюдо без дзю после». Ваня в сотый раз обиделся и неделю ничего не писал этой гадине. А ведь если бы самого Ваню подобным образом встречали, он был бы не просто доволен, но совершенно счастлив.
Именно так он встречал двоих именитых отечественных писателей, членов РСП, лауреатов и дипломантов, экранизированных и канонизированных, а после визита, «отконвоировананых» до станции, приезжавших, именно, как Хлестаков, - отдохнуть и откушать и вкусить порцию раболепия от начинающего провинциала.
Скоропея бы не стала вообще на эту мишуру заморачиваться, но поздравила с дорогими гостями, в душе поржав над невинной слабостью друга.
«Интересно, Вань! А вот если критику начнут наводить на твои рассказы? Что тогда? У тебя не всё однозначно, найдутся и патологические критиканы, и демагоги-обобщители, и заинтересованные в защите чести своих учреждений, в чей огород ты булыжничек метнул».
И как угадала...
Далеко не все одобрили рассказ о беглеце Лёне Сипунове. В редакцию «Северной зари» стали приходить не только восторги в адрес доброго мента Вани Жукова, но и гневные отклики. «Что за балаган, самоуправство и беззаконие творится в районном управлении милиции, которое так неуместно восхваляет этот графоман Жуков?».
Или вот ещё: «В рассказе Ивана Жукова «Сирота» сплошное очернительство системы органов опеки», и далее — примеры и доводы в пользу передачи сирот в семьи, пространные речи про обретение социальных навыков и всё такое прочее.

На писательском горизонте Ивана Жукова стали собираться грозовые облака.
Молния ударила, откуда Ваня не ожидал. Ивану позвонил его многоуважаемый бывший начальник Павел Александрович и обозвал Ваню круглым дураком.
– Твою мать, писатель! Ухожу я из-за твоей писанины на заслуженный. Под белы рученьки выпроваживают. Прокурорскими проверками замордовали. Теперь на моё место приедет майор Курбансарыев. Егор с Димкой написали рапорты с просьбой о переводе в соседний район.
Так то!

У Вани лежал в столе уже почти готовый рассказ о его героическом участии в операции по задержанию беглого срочника, рванувшего из воинской части с автоматом. Рассказ остросюжетный, со стрельбой и жертвами, с паранормальными явлениями в заповедных местах. Ваня открыл ящик, взял исписанные плотным почерком листки, скомкал и бросил их в ведёрко с мусором, не нарушив правил пожарной безопасности жилища.
Верный Ванин «козлик», загруженный водкой и сухим пайком, увозил Ваню подалее от «грозового фронта», в тишину леса.
Ваня не помнил, сколько дней он прижигал обиду водкой, три или четыре? Помнилось только, как ветер в еловых ветвях повторял слова Кочнева — «ду–рак», «Иван— ду–рак».
Горше момента не было в его милицейской жизни ни до, ни после. Не помнил Иван только того, что всё когда-нибудь заканчивается, и хорошее, и плохое.
Первой закончилась водка, вторым закончился заряд на телефоне, и постепенно стала уходить вместе с похмельем тревога, прихватив с собой вечную Ванину гордыню малорослого толстоватого крепыша с детской дразнилкой «Жук».
«А на неделе хозяйка велела мне почистить селёдку, а я начал с хвоста, а она взяла селёдку и ейной мордой начала меня в харю тыкать.» – слова чеховского Ваниного полного тёзки заставили Ваню усмехнуться.
«Ведьма эта Скоропея! Это она накликала. Все беды от баб. Вот не напечатали бы меня, и всё было бы спокойно».
Через два дня Иван вернулся домой, отпарился в ванной, по-купечески напился чая с баранками, зарядил телефон.
Среди пропущенных были: куча звонков от Саныча, звонок от Егора, Димки, был и от Юлии.
Потом они все ещё раз перезванивали. Саныч просился взять его с собой на рыбалку, – они ведь теперь оба вольные казаки. Егор и Димка сообщали, что решили не уходить с постов и присмотреть за новым начальником. Юлия – золотая женщина! Не то, что эта змея литературная... Журчит в трубку: «Ванечка, дорогой Иван Васильевич! В нашей библиотеке собралась группа поклонников Вашего таланта. Мы хотим поддержать Вас и пригласить на диспут о пропаганде человечности в вашем творчестве, приоритете гуманизма. Ведь сейчас так всем этого не хватает».
В отличие от чеховского Ваньки, капитан милиции Жуков никогда в своей жизни не плакал, а тут чёт блеснуло в глазу.
«Старею»...

Ваня три месяца ничего не писал вообще. Ни прозы, ни писем Скоропее.

Скоропея никогда не писала первой. Вдруг взяла и, как Воланд, прислала текст выброшенного Ваниного рассказа в переработанном виде.
У неё сохранились отрывки и общие наброски.
Рассказ она сама назвала:

ДЖОКЕР.

(вместо эпиграфа — *В разных играх  карта джокера может выполнять различные роли: быть картой, заменяющей любую другую, быть старшим козырем, или заставлять менять масть и пропускать ход.
В некоторых вариантах покера джокер позволяет собрать комбинацию «пять одинаковых» (five of a Kind), которая считается сильнейшей и бьёт даже флеш-рояль).


Сергея Савельева призвали на срочную в девятнадцать лет по причине вылета из универа. Он пытался откупиться у военкома. И вроде бы договорились о цене, и всё шло по классике: сумму военком получил, в медицинском заключении у Сергея значилась сложная аллергия, но военком возьми и попади в автокатастрофу со смертельным. А там уже и концов не найдёшь, — всех тех, кто получил по цепочке от общей сметы за отмаз, Сергей знать не мог.
И вот городской пижон Сергей Савельев, высоколобый продвинутый чел, завсегдатай ночных клубов и ни разу не вояка, оказался у чёрта на куличках, в глухом лесу в дивизионе ПВО. Два месяца учебки пролетели, как сон, который забывается с пробуждением.
А дальше — двадцать четыре парня, не считая командиров, отрезанных от мира, сидят на локаторах, дизелях и пусковых установках ракет, сменяя друг друга, и любимое развлечение всех мужчин — выяснение, кто тут есть кто, кто под кем и кто на ком в условиях компактности пребывания на ограниченной территории закономерно перерастает в вялотекущий конфликт.
Сергея, который ни разу не вояка, меньше всего интересовали эти игры в главного. В свободное от несения боевых дежурств время он доставал заначенную с гражданки колоду карт и обыгрывал сослуживцев, то в преферанс, то в покер. Его частыми партнёрами были стартовики — два огромных лба, Лёха и Костян (стартовиков отбирают по здоровью и массе тела, потому что излучение). Потому и любимыми темами разговоров за игрой у Лёхи с Костяном были потеря потенции, дети-мутанты, онкология и шизофрения, полученные в награду за защиту неба родины от пролетающих стай мигрирующих птиц.
Из ракет по воронам тогда никто не стрелял, и вообще, воинские части расформировывались одна за другой. Но пацанам нужно было как-то отсидеть два года на причиндалах перед экранами локаторов и не сойти с ума, не поубивать друг друга от зашкала тестостерона в молодых телах и, по сути, ещё детских головах.
С весенним пополнением в дивизионе появились два кавказца, Азиз и Фуад. Тот, кто их отправил в дивизион, должен гореть в аду вечно или же прощён, ибо не знал, что творил.
Азиз – армянин, Фуад – обрусевший, но азербайджанец и ещё двадцать два парня, зиму оттрубившие на «точке» на грани срыва.
«Бомба» просто не могла не взорваться, и она взорвалась.
Новобранцы (духи), да ещё кавказцы, да ещё между собой в многолетнем межэтническом и межрелигиозном неприятии непрерывно грызлись между собой и со всеми сразу, а здоровяки Лёха и Костян разнообразили скудные развлечения, задирая Азиза с Фуадом, как на петушиных боях.
В конце концов, Азиз и Фуад объединились против «дедов». Однако «дедам» они сделать ничего не могли: оба чернобровых не доставали и до подбородка, ни Лёхе, ни тем более, почти двухметровому Костяну. Зато их дружок по карточным играм Савельев, никогда не вмешивающийся ни в какие разбоки, как карточный джокер без масти, не отличался богатырским телосложением. Вот на нём и стали пытаться отыгрывать свои обиды чернобровые джигиты.
Выпады в сторону Сергея не блистали остроумием, зато подтверждали теорию Дарвина о происхождении видов. Примерно таким же способом выясняют отношения самцы бабуинов в обезьяньих питомниках, с той лишь разницей, что у бабуинов нет автоматов.

Фуад как-то не подумал о том, что у Сергея есть автомат при полном боекомлекте, полагающийся для несения дежурства на КПП. Был автомат и у Азиза, дежурившешего в паре с Сергеем.
Фуад накануне получил очередную плюху от Костяна. Злой, как медоед, назначенный на развоз ужина по дежурным сменам, после доставки еды стартовикам, ехал на КПП.
Огонь ярости клокотал в горячей азербайджанской груди Фуада, желание отомстить русакам и надежда на поддержку, пусть и врага, но такого же угнетаемого Азиза.
– Эй, джёкир! Какой у тибя белий джопер! Как у бабы.
Азиз! Давай мы потрогаем джокира за жопир?, – только и успел произнести Фуад сочинённую по дороге реплику.
Короткая автоматная очередь уложила обоих непримиримых вояк, выпущенная совсем не воякой. Случайно. Рефлекторно.
Фуад лежал в луже крови, присыпанный сверху двумя порциями гречневой каши. Азиз лежал поодаль, не успев даже понять, из-за чего стрельба.

Телефонный звонок среди ночи сдёрнул Ваню Жукова с постели. Дежурный сержант сообщил о ЧП в воинской части. На оперативном совещании начальником областного управления, тогда ещё старший лейтенант Жуков, назначался ответственным за безопасность ближайшего к дивизиону посёлка от возможного захода туда беглого ракетчика с двумя захваченными автоматами.
В его подчинение поступало десять человек, набранных из ближайших районных отделений милиции. Выбор пал на Ваню, ни по чину, ни по возрасту тогда ещё не подходившему на роль командира, но отмеченному в личном деле служебным рвением и опытом охотника и рыбака, хорошо знающего местность. У Вани от внезапного назначения даже объем груди несколько увеличился, но осознание того, что у отлавливаемого «медведя» за плечами два автомата, вернуло объём грудной клетки к прежним размерам и даже чуть подуменьшило.
Поиском Савельева был уже занят отряд спецназа, прочёсывающий лес на земле и барражирующий с двух вертолётов в воздухе.

Сергей, пробежав по тёмному лесу по перпендикуляру от дороги, ведущей в часть, сколько хватило духа, свалился в какую-то яму, утонув в метровом слое опавших листьев. Листья не успевали перепревать за короткое северное лето и накапливались в яме годами.
Сердце колотилось, но ум уже начинал трезво оценивать ситуацию. Всё-таки карточный игрок это хороший аналитик, умеющий держать под контролем эмоции.
Если бы опытный психолог взялся оценивать, почему у сдержанного парня, больше, чем за полгода умудрившегося ни разу не вступить в конфликт в этом паучатнике, вдруг сорвало резьбу, он бы указал на истощение предела сдерживающих сил, на состояние близкое к краткосрочной вспышке аффекта. Этот гипотетический психолог рекомендовал бы лучшим вариантом практиковать небольшие стычки с сослуживцами, чем тотальную сдержанность, — как в вулканологии — есть такой, пока не полностью отработанный метод сброса давления вулканических газов, через бурение скважин ниже горизонта жерловой пробки, чтобы избежать неконтролируемого извержения.
На Сергее был армейский тулуп, бессрочно висевший на вешалке в углу КПП, снизу и сверху его окружала мягкая и тёплая палая листва, холода он не чуял, а ум подсказывал Сергею оставаться в этой яме как можно дольше, и вообще, действовать вопреки логике противника.

Иван со своей командой был спешно доставлен вертолётом в посёлок, расположенный в тридцати километрах восточнее дивизиона.
Раньше, чем к вечеру, бегунок объявиться физически не мог. Всю Ванину команду расквартировали в маленьком общежитии, представлявшем из себя просто старый послевоенный полусгнивший барак.
Парни, так же, как и Иван, поднятые среди ночи с постелей, немного побалагурив по доброй ментовской привычке, улеглись спать на скрипучих панцирных кроватях, вспоминая каждый свои армейские истории, самоходы и аналогичные случаю байки про срывы из расположения с убийствами и задержаниями, чем-то напоминающие ужастики из серии про чёрного дембеля. Но, постепенно сходя на нет, байки перешли в сочный храп.
В пять утра Иван был уже на ногах и, как полководец у карты, представив себя на месте беглеца, прикидывал возможные пути проникновения в посёлок, – береговая полоса ручья, где можно пить воду и ловить рыбёшку, не успевшие зарасти две просеки, кабаньи тропы. По всем путям нужно было расставить секреты, минимум по двое, и организовать смены. Десятерых ребят решительно на все посты не хватало. Просить усиления было бессмысленно.
В управлении не пойдут на оголение районов, где и так каждый сотрудник на счету.
И тут только до Жукова дошло, почему именно его назначили ответственным за обеспечение безопасности села, — в случае провала, никто из больших начальников не попадёт под раздачу, а автоматную пулю Ване словить – это запросто.

Сергей Савельев также проснулся около пяти утра. Его разбудил неблизкий и удаляющийся звук вертолёта. Первоначальный план залечь в этой медвежьей берлоге на пару суток теперь показался Сергею плохой идеей. Могут прислать отряд кинологов. Тогда конец. Пожизненный срок. Пролежав ещё полчаса в позе эмбриона, Сергей вспомнил, как во время игры в карты со стартовиками, Лёха рассказывал про помехи на локаторах в западном секторе. Там, как им объяснял начальник смены, какая-то геомагнитная аномалия, выход интрузива древней магматической породы с остаточным намагничиванием.
«Вот туда мне и надо. Пусть меня караулят у посёлков хоть до зимы. Буду мох, мышей жрать, но к жилью не двину. По десять километров в день, короткими перебежками на запад, в карельские леса. А там: или к финам, если получится, или брошенную деревню найду на год перекантоваться, или, — к каким-нибудь отшельникам, староверам, малым народам, дурачком-джокером прикинусь, дальше война план покажет».
Через полчаса Сергей выбрался из ямы и, сориентировавшись по сторонам света, двинул на запад в темпе среднего бега с заходом в ручей на случай, если собак по следу пустят.

В шесть тридцать Иван Жуков, разбивая свой отряд на пары, инструктировал: говорил о психологии загнанного волка, утрате всех моральных ограничителей, полном расчеловечивании беглецов, всему тому, чему его учили в школе милиции, и что каждый из его команды и сам знал по учебникам.
День посты сидели в засадах относительно спокойно, каждый в душе надеялся на доблестный спецназ. Всё-таки тридцать км по лесу, это если не прячась, то к ночи, не раньше. Вторая смена караулов, ночь просидевшая в режиме – вся слух и зрение, к утру валилась с ног. По всем расчетам Савельев просто обязан был объявиться в окрестностях посёлка на вторые сутки после побега, — нужна же ему цивильная одежда и продукты. Жукову на усиление патрулей было передано ещё шесть военнослужащих из мотострелков.
По посёлку были расклеены фотографии Сергея, объявлен комендантский час и полный запрет на походы в лес.
Все ждали кульминации и развязки.

Сергей за следующие сутки сумел покрыть больше тридцати километров, без учета восьми ночных, и уже был в сорока километрах, в противоположном от зоны поиска направлении. По пути, у небольшого болотца, он забросил на кочку второй автомат, предварительно сняв магазин: «пусть думают, что я провалился в трясину. Не поверят, но накрайняк, будет им, чем дыру в деле заткнуть». И идти стало значительно легче. Иногда, оборачиваясь назад, Сергей присматривался, нет ли после него сломанных веток. Чтобы не ворошить палую листву, он временами передвигался шагом Гулливера по стране лилипутов. Вряд ли тёмные борозды в листве, укрытые кронами деревьев, могли увидеть с вертолёта, но «лучше перебдеть, чем недобдеть», – повторял Сергей в уме поговорку Костяна, всегда старавшегося сбросить в игре плохие карты, не блефовать, не идти ва-банк, когда на кону порой стояло по окладу срочника, с надбавками за север и квалификацию.
Насколько Савельев помнил карту района, ещё два дня в таком темпе, и лес кончится, начнутся сплошные болота; жилья там нет, место открытое, зато много дичи, и птичьи гнёзда с птенцами или яйцами, а это не мох со стволов соскребать, это полноценная белковая еда. И главное — можно не бояться пеших отрядов спецназа; спрятаться от вертолёта, шум которого слышно издалека проще простого.

На третий день комендантских ограничений в деревне забузили мужики, кормившиеся больше охотой, чем смехотворной зарплатой в лесхозе. Братушки-менты тоже начинали ворчать на затянувшуюся командировку.
Иван Жуков напускной строгостью и соблюдением сменности на постах пытался скрыть растерянность и непонимание ситуации.
Из сообщений от начальства он знал, что принято решение о расширении зоны поиска сбежавшего срочника до ста километров в радиусе от исходной точки, при этом недоумевая, какими силами они хотят осуществлять это расширение, если воинские части таяли одна за другой, как сосули по весне, и общая численность войск стремительно сокращалась.
Непонимание положения, неясность перспектив и отсутствие чёткого планирования – самое худшее, что только может быть в работе оперативника. Единственным утешением было то, что поимка беглеца это не его зона ответственности. Ванина задача — обеспечение безопасности и правопорядка в селе. Пока бегунка в волнах не видно, никаких автоматных очередей по сидящим в засаде милиционерам, поначалу повергавших в животный страх каждую, отправляющуюся на пост смену. «Но вдруг этот говнюк с автоматом умней, чем о нём думали? Залёг где-то поблизости и выжидает, когда снимут охрану села?».
Иван никак не мог отступить от мысли о необходимости завладения гражданской одеждой и едой.
«Чего он там жрал эти три дня?». Иван не представлял и четырёх часов без плотно покушать. «Стрелять зверьё он не рискнёт, да и из ориентировки ясно, что этот клубный мальчик тупо не умеет охотиться».
Чем больше Иван пытался просчитывать ходы и логику Савельева своими привычными шаблонами, тем дальше он уходил от его реального места пребывания и образа мысли, которыми руководствовался Сергей.

К концу четвёртых суток непрерывного бега, покрыв расстояние больше ста километров, почти на краю матёрого леса, Сергей свалился под большим корнем павшего дерева без сил. Ремень на штанах не держал штанов и сдвигать бляху нужно было сантиметров на десять. Ночь Сергей провёл скорее в бреду, чем во сне. Предутренняя холодная дрожь вывела его из полуобморочного состояния, хотя перед глазами всё ещё мелькали круги, пятна и, то ли болотная мошка, то ли чёрные мушки – симптомы истощения и низкого давления. В какой-то момент Сергею показалось, что всё. Тут, под этим корнем он и останется лежать, пока его не объедят какие-нибудь падальщики. И тут вдруг непонятно откуда по телу разлилось тепло и небывалая лёгкость. Он вспомнил, как ему один его институтский приятель, практиковавший недельные голодания, талдычил о всяких таких эффектах. Сергей, естественно, посылал его к лешему и отправлялся в свой любимый клуб «Джокер», в клубы табачного дыма, в мелькание бликов света в пивных бокалах и карточные игры до утра.
Теперь Сергей вдруг осознал, что он четверо суток не только нормально не ел, но и не курил, и видимо вместе с потом бега, голодом и страхом погони из него вышли и накопленные токсины. Он поднялся и спонтанно побрёл, куда ноги несут, пока не наткнулся на заросли черники. Сочная, сладкая черника была предвестницей болот.
Сергей весь день провел среди кустов, набирая ягоды про запас в выдолбленные ножом полости древесных грибов, которые он, сложив вместе, обмотал гибкими ветками низкорослой ивы.
Проведя целый день у обжитых корней и не услышав гула вертолёта, Сергей впервые решился развести костёр и отогреться. Он должен набраться сил перед очередным марш-броском. По его подсчётам до Онежского озера и карельских лесов ему топать около трёхсот километров. Если по болотам он сможет проходить в день по девять километров, то на весь переход уйдёт около месяца. Главное — не провалиться в трясину.

Неделя поиска беглеца не дала никаких результатов.
По всей восточной стороне от дивизиона, где на расстояниях в двадцать-тридцать километров встречались посёлки, прочёсанной вдоль и поперёк, не было обнаружено ни одного следа: ни костровища, ни борозд от ног в листве, и покой посёлков никто не нарушал, кроме милицейских патрулей.
На десятый день, с вертолёта, в тридцати восьми километрах, западнее воинской части, на болотной проплешине среди лесного массива был замечен лежащий на кочке автомат. Отсутствие магазина у автомата вызывало недоумения, но никому в голову не пришло, что закоренелый горожанин Савельев рискнул махнуть по безлюдному пространству на четыреста километров без еды, одежды и снаряжения. Решили, что он в панике потерял ориентацию, попутал запад и восток и угодил в болото, где и утонул.
Поступил приказ о прекращении поиска.

Вернувшийся из командировки Иван Жуков получил благодарность от начальника областного управления за грамотно организованную охрану вверенного населённого пункт. К благодарности прилагалась ведомость о выдаче денежной премии. Приплюсовав к премии комадировочные, суточные, и прочие надбавки и часть заначек, Ваня Жуков взял недельный отпуск и поехал в область, откуда вернулся на собственном почти новом автомобиле марки УАЗ - 469.
До конца отпуска оставалось ещё пять дней, и Ваня под предлогом необходимости обкатать машину, движимый какой-то неведомой силой, поехал в ту самую воинскую часть, откуда сказочным образом почти бесследно исчез срочник Сергей Савельев.
В то, что тот утонул в болоте, Иван не верил ни одной секунды. Доехав до части и постояв у КПП, Иван передумал знакомиться с командованием. Дежурной смене предъявил только водительское удостоверение, сказал, что свернул не туда и заблудился, а сам, отъехав от ворот части на триста метров повернул под прямым углом строго на запад. Через четыре с половиной часа поездки по лесным кочкам, вытряхнувшим из Вани все внутренности жёсткой подвеской «козлика», Жуков достиг западной границы леса. У какой-то большой коряги внезапно заглох мотор. Свечи никак не хотели давать искру. Ваня давно слышал от геологов, что неподалёку есть близкий к поверхности выход магнитного интрузива, поэтому тут глючат компасы, глохнут моторы, скачет кровяное давление и происходит масса другого всякого непонятного, отчего сюда не заходит лесной зверь и издревле не селятся люди. Захотелось выйти из машины и отдохнуть от четырёхчасовой тряски. Приметная коряга показалась Ивану вполне уютной. Он кинул у корней поваленного дерева овчину с сидения, чтобы прилечь, и вдруг заметил аккуратно замаскированное мхом и листвой относительно свежее костровище.

Домой Жуков вернулся чуть заполночь. Всю обратную дорогу Ване представлялся Сергей. За каждый час пути на своём УАЗе Иван проживал один день Сергея в лесу, — без еды, глотающего пропущенную через армейский исподник воду ручья, жующего горьковатый мох, не пустившегося озверелым беглецом грабить мирных поселян, угрожая автоматным выстрелом, и понимал, что он ни черта не смыслит в людях.
В преступниках понимает, в односелянах понимает, а дальше — нет. И, конечно, он не станет докладывать о своей находке костровища, где его никик быть не должно.

Дочитав рассказ Скоропеи о себе самом, у Вани как будто снова, как тогда в его рыбацкой избушке, прошумело, то ли в ушах, то ли в ветках за окном: «ду–рак», «Иван — ду–рак».
Иван не стал переписывать рассказ Скоропеи, поскольку на самом деле всё было, мягко говоря, не так.
Жуков, вообще, перестал писать рассказы.
Он не писал их почти год. А когда снова взялся за перо, то писал о чём угодно, только не о своём милицейском прошлом.