Книга роман Королева 20 часть 34 глава

Анабель смотрела на графиню Изольду, и в её глазах застыли слёзы. Этот немой укор отозвался в душе Изольды странным, почти болезненным уколом, но её лицо осталось непроницаемым, как маска. Она медленно коснулась лица девушки, большим пальцем стирая влажную дорожку, и этот жест был скорее властным, чем нежным.

В другой руке графиня сжимала пожелтевшее письмо — безмолвное свидетельство тех, чьи жизни были стерты с лица земли по её приказу.

— Марта хотела причинить тебе боль, — голос Изольды звучал низко и ровно, как приговор. — Но я здесь. Ты не посмеешь уйти, Анабель. Я не позволю тебе даже помыслить о побеге.

Её пальцы, холодные и сильные, вновь скользнули по щеке девушки, заставляя ту вздрогнуть.

— Зачем ты их убивала? — голос Анабель дрожал от ужаса. — Сколько ещё невинных жизней ты принесешь в жертву?

Изольда подалась вперед, сокращая расстояние до минимума. Её взгляд, тяжелый и властный, пригвоздил Анабель к месту.

— Столько, сколько потребуется, — отрезала графиня. — Если для твоего блага нужно будет забрать тысячи жизней, я заберу их, не дрогнув.

— Ты чудовище, — прошептала Анабель, отшатнувшись. — Как можно так легко распоряжаться чужими судьбами?

Изольда лишь усмехнулась, в её глазах вспыхнул опасный огонь.

— Я не чудовище. Я — графиня. В моих жилах течет кровь моих предков, дарующая мне право вершить суд. Я — сила, перед которой склоняются все. И если моё сердце сейчас разрывается от боли, глядя на твои слёзы, это лишь доказывает, как глубоко ты вошла в мою жизнь.

Анабель попыталась вырваться, сделать шаг к выходу, но Изольда среагировала мгновенно. Она перехватила её за талию, с силой прижимая к себе, лишая возможности сопротивляться.

— Ты — моя жизнь, Анабель. И ты принадлежишь мне, — прошептала она, впиваясь в губы девушки требовательным, почти жестоким поцелуем.

Анабель беззвучно плакала, чувствуя, как кольцо объятий графини сжимается всё сильнее.

— Можешь плакать, — Изольда отстранилась лишь на мгновение, глядя в глаза своей пленнице с пугающей одержимостью. — Но ты никуда от меня не уйдёшь. Никогда.

Анабель задохнулась от этого поцелуя, в котором не было ни капли нежности — лишь собственнический голод и яростное желание стереть саму мысль о свободе. Она чувствовала, как пальцы Изольды впиваются в её плечи, словно клеймо, подтверждающее право собственности.

— Ты дрожишь, — прошептала графиня, не разрывая близости. Её дыхание опаляло кожу Анабель, а глаза, темные и бездонные, изучали её лицо с пугающей дотошностью. — Этот страх... он так же сладок, как и твоя покорность. Ты думаешь, что твои слезы могут разжалобить меня? Они лишь напоминают мне, что ты жива, что ты здесь, в моих руках, и что никто в этом мире не смеет претендовать на то, что принадлежит мне по праву крови и воли.

Изольда резко развернула её, заставляя смотреть в огромное зеркало, висевшее в глубине комнаты. В отражении Анабель видела себя — бледную, сломленную, и графиню, чья высокая, статная фигура возвышалась над ней, словно тень хищника.

— Посмотри на нас, — голос Изольды звучал почти ласково, но в этой ласке слышался лязг стали. — Ты — мой самый драгоценный трофей. Моя единственная слабость, которую я превратила в свою крепость. Ты хочешь уйти? Куда? В мир, где тебя разорвут на части те, кто не обладает и сотой долей моей решимости?

Графиня провела ладонью по волосам Анабель, медленно, почти по-хозяйски, наматывая прядь на палец.

— Ты не уйдешь, потому что за пределами этих стен для тебя нет жизни. Я выжгла всё, что могло бы тебя удержать, кроме меня самой. Теперь ты — часть моего поместья, часть моей истории, часть моей крови.

Изольда притянула её голову к своему плечу, заставляя Анабель уткнуться в холодную ткань дорогого платья.

— Плачь, — повторила она, и в её голосе прозвучал приказ, не терпящий возражений. — Выплачь всю свою волю, всю свою надежду на спасение. Когда ты опустошишься, я заполню тебя собой. Ты научишься любить эти стены, эти письма, эти жертвы... Ты научишься любить меня так, как я люблю тебя — до безумия, до разрушения, до самого конца.

Она властно приподняла подбородок Анабель, заставляя её встретиться с ней взглядом. В глазах графини не было ни тени сомнения — только абсолютная, ледяная уверенность в том, что судьба Анабель уже давно решена, запечатана сургучом и кровью.

— А теперь, — Изольда отстранилась, поправляя воротник своего платья, — мы пойдем ужинать. И ты будешь улыбаться, Анабель. Ты будешь улыбаться так, будто весь мир принадлежит нам двоим. Потому что так оно и есть.

Анабель замерла, чувствуя, как холодный металл перстня на пальце Изольды касается её подбородка, словно клеймо. В этом жесте не было просьбы — только констатация факта, от которой перехватывало дыхание. Она видела в зеркале не просто двух женщин, а хищника, который уже давно сомкнул челюсти на своей добыче, и жертву, чьи крылья были аккуратно, но безжалостно подрезаны.

— Ужин, — эхом отозвалась Анабель, и её голос прозвучал жалко, надломленно в тишине огромной залы.

Изольда довольно улыбнулась, и эта улыбка, лишенная тепла, коснулась лишь её губ, но не глаз. Она властным движением поправила складки своего платья, словно готовясь к выходу на сцену, где она всегда играла главную роль.

— Именно, — графиня подхватила Анабель под руку, и её хватка была стальной, не оставляющей шанса на попытку отстраниться. — Сегодня подадут вино из погребов, которые ты так боишься посещать. Ты должна привыкнуть к запаху этого дома, Анабель. К запаху власти, к запаху истории, к запаху... последствий.

Они вышли из покоев, и эхо их шагов по мраморному полу казалось Анабель звуком падающих камней, замуровывающих её в склепе. Изольда шла уверенно, её осанка была безупречной, а взгляд — направленным вперед, в пустоту коридора, где тени казались живыми свидетелями её преступлений.

— Ты будешь сидеть по правую руку от меня, — продолжала графиня, не глядя на спутницу, словно давая инструкции кукле. — И если кто-то из слуг осмелится поднять на тебя глаза дольше, чем на секунду, я выколю им эти глаза еще до того, как мы закончим десерт. Ты — моя драгоценность, Анабель. А драгоценности не должны подвергаться чужим взглядам.

Они вошли в столовую, где длинный стол был накрыт на двоих. Свечи в тяжелых канделябрах дрожали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, украшенные портретами предков Изольды. Анабель посмотрела на эти суровые, безжизненные лица и поняла: она теперь — лишь очередной экспонат в этой галерее вечности.

Изольда галантно отодвинула стул, приглашая Анабель сесть. Когда та опустилась на бархатное сиденье, графиня наклонилась к самому её уху, обдавая кожу ледяным дыханием.

— Улыбнись, — прошептала она, и в этом приказе слышался звон стали. — Мир снаружи должен видеть, что ты счастлива в моих объятиях. А что происходит внутри... это останется между нами. Навсегда.

Анабель медленно подняла взгляд на графиню, чувствуя, как внутри неё гаснет последняя искра сопротивления, уступая место холодной, липкой покорности. Она знала: Изольда не отпустит её, пока в её жилах течет кровь, и пока в этом мире есть хоть кто-то, кто может напомнить Анабель о её прежней, свободной жизни.




Анабель натянуто растянула губы в подобии улыбки, но в её глазах, отражавших пламя свечей, застыл немой ужас. Изольда, удовлетворённая этим послушанием, грациозно опустилась на своё место во главе стола. Она взяла бокал, и вино в нём, густое и тёмное, напомнило Анабель о тех самых «последствиях», о которых графиня говорила с такой пугающей лёгкостью.

— Вот так, — Изольда сделала глоток, не сводя с неё пристального, изучающего взгляда. — Ты учишься быстрее, чем я ожидала. Страх — это лишь первая ступень. Скоро ты поймёшь, что в этой клетке нет нужды в прутьях, когда у тебя есть я.

В столовой воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим звоном серебряных приборов о фарфор. Слуги двигались бесшумно, словно призраки, их головы были низко опущены, а движения — отточены до автоматизма. Они боялись даже дышать в сторону Анабель, зная, что любое неверное движение может стать для них последним.

Изольда протянула руку через стол, её длинные, ухоженные пальцы коснулись тыльной стороны ладони Анабель. Прикосновение было властным, почти собственническим, словно она ставила невидимую печать на своей добыче.

— Ты всё ещё думаешь о них, — констатировала графиня, и в её голосе проскользнула нотка ревнивого раздражения. — О тех, кто остался в прошлом. Но посмотри вокруг, Анабель. Разве они могли дать тебе то, что даю я? Безопасность, величие, абсолютную преданность, пусть даже купленную ценой крови? Они были слабы. А слабость — это единственный грех, который я не прощаю.

Анабель почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она хотела возразить, хотела крикнуть, что свобода, пусть даже полная опасностей, стоит дороже этого золотого склепа, но слова застряли в горле. Изольда видела её насквозь, читала её мысли, как открытую книгу, и это осознание лишало её последних сил.

— Ешь, — приказала графиня, и в её тоне прозвучала стальная нотка заботы, от которой по спине Анабель пробежал холодок. — Тебе нужны силы. Завтра мы навестим поместье на севере. Я хочу, чтобы ты увидела, как расширяются мои владения. Ты должна привыкать к тому, что всё, что ты видишь — от горизонта до горизонта — принадлежит мне. А значит, принадлежит и тебе.

Изольда подняла свой бокал, предлагая тост, и её глаза, холодные и пронзительные, впились в лицо Анабель, не оставляя ей выбора.

— За нас, — произнесла графиня, и в этом «нас» слышалось не партнерство, а поглощение. — За то, что ты никогда не покинешь этот дом. За то, что ты — моя, до самого последнего вздоха.

Анабель дрожащей рукой подняла свой бокал. Звон хрусталя прозвучал в тишине зала как погребальный колокол, возвещающий о конце её прежней жизни и начале долгого, бесконечного плена в объятиях той, кто называл свою одержимость любовью.