Четырнадцать строк испанского безумия

– от Гарсиласо до Кеведо.

Придется ненадолго переплыть Атлантику в обратную сторону.  «Зачем?» – спросите вы.  А затем, чтобы понять откуда взялась форма, которую Латинская Америка присвоила и переделала.  Как написал знаменитый Борхес: «Он никогда не пытался быть испанцем, поэтому стал аргентинцем».  Когда испанская литература в Америке перестает быть испанской, написанной по другую сторону океана, и становится латиноамериканской?  С чего все началось?  Отмотаем пленку на двести пятьдесят лет назад. 

Монахиня сидит в монастыре и пишет сонет.  За океаном уже несколько десятилетий как мертв Луис де Гонгора, но это не мешает ей с ним общаться.  Ее зовут Сор Хуана Инес де ла Крус, впоследствии ее назовут Десятой музой Мексики.

У Луиса де Гонгоры есть знаменитый финал:

en tierra, en humo, en polvo, en sombra, en nada.

В землю, в дым, в прах, в тень, в ничто.

А у Сор Хуаны:

es cadaver, es polvo, es sombra, es nada.

Это труп, это прах, это тень, это ничто. 

Кадавр.  Всего одно слово, а между двумя сонетами внезапно возникает разница – у Гонгоры движение красоты к уничтожению, а у Сор Хуаны речь идет о портрете, искусственном образе, который притворяется живым и пытается обмануть время.  Сор Хуана берет испанскую барочную конструкцию почти целиком – сонет, лексику, движение к polvo, sombra, nada – но смотрит из другой точки.  Между этими точками лежит Атлантический океан. 

Сор Хуана смотрит на собственный портрет и обнаруживает смерть уже внутри изображения.  Пока совсем маленькое отличие, но мы начинаем за ним следить. 

Испанцы не придумали сонет, им его дали итальянцы – аккуратным, симметричным и исправным.  Корни испанского сонета лежат в петрарковской традиции любовных стихов, но помимо романтической любви включают и религиозное благочестие, и политические амбиции, имперскую экспансию, городскую жизнь, где все переплетается с размышлениями о природе самого письма.

Примерно через семьдесят лет после Гарсиласо, который писал о лилиях, золотых волосах и холодном ветре времени испанский сонет попадает в руки двух людей, которым этой милой гармонии оказалось мало.  Имена их – Луис де Гонгора и Франсиско де Кеведо.  Гонгора растягивал язык, усложнял синтаксис, населял четырнадцать строк мифологическими существами, золотом, хрусталем и тенями. Кеведо, напротив, сжимал язык до тех пор, пока несколько смыслов не начинали сталкиваться внутри одного слова.  Позже за этими двумя манерами закрепятся названия culteranismo и conceptismo.  Еще эти двое терпеть не могли друг друга!

Когда они познакомились, Гонгоре было 43, а Кеведо примерно 22-23.  Гонгора уже знаменит, а этот двадцатитрехлетний нахал начинает пародировать старшего поэта; как и свойственно молодым талантам он ничего не боится.  Через город протекала речка Эсгева, служившая чем-то вроде сточной канавы.  Гонгора написал о ней сатирические стихи.  Кеведа не удержался и ответил.  Далее, они словно обнаружили друг в друге идеальных адресатов – один писал гадость, другой отвечал.  Первыми примерами конфликта являются стихотворения «Что несет господин Эсгева», «Муза, которая дует и не вдохновляет», а также «Теперь, когда ты сочиняешь стихи» и «В той грязи, которую ты пел».  Кеведо не поощрял создание антигонгоринского фронта, тот, кто входил в круг Кеведо не нападал на Гонгору, литературная сатира сохранялась в эпистолярной сфере и насчитывала семнадцать антигонгоринских сатир – две сильвы и пятнадцать сонетов.

Первый выпад Гонгоры:

Что несет сеньор Эсгева?
Я вам скажу, что он несет.

Гонгора перечислял содержимое реки с таким усердием, что молодой Кеведо не удержался и ответил стихотворением «К носу» (пер. Анны Иделевич):


Жил-был чудак с неимоверным носом,
таким огромным прям на пол-лица,
перегонный аппарат лился косо
поносом в речку с нижнего конца.

Жил-был угрюмый дистиллятор рифмы,
жил нос плачевный скрюченным горбом,
слон на спине, но нос неизмеримый
его торчал как хобот и симптом.

Жил-был обстрелянный таран галеры,
многоугольник желтых пирамид,
он из двенадцати колен по вере,
носатый сребролюбец, вечный жид.
Он бесконечный был, такой свирепый,
бессилен перед ним и сам Асклепий.

Гонгора, недолго думая, дает отпор юному пройдохе:

Анакреон испанский, ты велик,
с тобой сравниться холодность не может.
Твои ступни – элегия улик,
и виноградной жижи сладость множит

все подражание терентову Лопе,
комические рифмы башмаками
со шпорами, а конь идет слепей
галопом городскими округами.

Я с тщательностью прихоти твои
перевожу на греческий с помаркой:
Купите, да купите словари,
чтоб эти слабые стихи сигаркой
скрутить и выкурить, ведь ты не разберешь
ни греческий, ни тот, которым лжешь.

Кеведо разворачивается и со всего размаха бьет в скулу «Против дона Луиса де Гонгоры».  Любопытный факт – после смерти Гонгоры, Кеведо очень уважительно о нем отзывался.

Итак, удар, следующий раунд драки, которая на самом деле таила в себе влечение:

Я вымажу свои дела беконом,
чтоб Гонгорилла их не укусил
собакою кастильских остроумий,
мальчишка, придорожный старый пес.

Ничуть не взрослый, немощный священник,
познавший алфавиты без Христа.
Кордовы и Севильи клоун глупый,
а при дворе – божественный фофан.

Что взялся ты за рукописи греков?
Раввином иудейским голый факт
твой нос поныне и не отрицает.
Я умоляю, не пиши насмешек,
хотя привычка хуже воровства,
бунтарство у приспешника... дела.

Гонгора:

Один мужчина, весь благочестивый,
отправился паломником на юг.
Вопрос стоял прямой и щекотливый,
цирюльник бы не исцелил недуг.
Накидка же его, как подобает,
была из тонкой кожи муравья,
он с посохом идет туда, бухает.
Бриндизи или Чечина маяк...
Хромой, свободный от бубонов Роке,
гордящийся заветным гребешком,
да, был паломник явно хромоногий
и желтым маслом сдобренный притом.
Идет в Сан-Траго, достигает цели,
как шприц под кожу в чувственном апреле.