Чревоугодие

ЧРЕВОУГОДИЕ

Я ела не потому, что была голодна.

Голод был слишком прост.

Мне хотелось заполнить
то место внутри,
где давно уже ничего
не отзывалось.

Я накрывала стол
как алтарь собственного одиночества:
фарфор, серебро, тёмное вино,
фрукты, блестящие под свечами,
сладости, похожие на маленькие
роскошные грехи.

Ещё.

Ещё немного.

Ещё один вкус,
ещё один глоток,
ещё одна минута,
в которой мне не нужно
слышать себя.

Я жевала медленно,
почти благоговейно,
словно могла проглотить
собственную тревогу,
если достаточно долго
не поднимать глаз.

Но тревога не исчезала.

Она просто становилась тяжелее.

Тело говорило:
«Хватит».

Душа отвечала:
«Мне мало».

И между ними
росла эта странная,
красивая катастрофа —
роскошь, от которой
становилось тошно.

Я любила изобилие
за его жестокость.

Оно обещало мне полноту,
а оставляло пустоту.

Сладкое таяло на языке,
вино обжигало горло,
ароматы густели в воздухе,
и всё вокруг становилось
слишком прекрасным,
чтобы быть спасением.

Я покупала удовольствие
маленькими порциями.

Потом — большими.

Потом уже не замечала,
где удовольствие заканчивается
и начинается наказание.

Ночью стол
выглядел как место преступления.

Разбитый бокал.

Помятые салфетки.

Крошки на чёрном бархате.

Одинокая свеча,
догоревшая почти до основания.

И я —
посреди всего этого великолепия,
красивая настолько,
что хотелось плакать.

Вот она,
моя роскошная нищета.

Я пыталась насытить тело,
пока голодала душа.

И чем больше
я принимала в себя,
тем меньше
во мне оставалось места
для жизни.

Однажды я закрыла глаза
и услышала собственный желудок.

Он молчал.

Голод кричал выше.

Не телом.

Памятью.

Страхом.

Одиночеством.

Тем детским ужасом,
который однажды понял:
если внутри пусто,
можно наполнить себя чем угодно.

Едой.

Шумом.

Людьми.

Ночами.

Красивыми вещами.

Лишь бы не тишиной.

Я посмотрела на последний кусок
и вдруг поняла:

он не был мне нужен.

Как и всё остальное.

Я оставила его на тарелке.

Впервые
не потому, что нельзя,

а потому, что
больше не хотелось.

И эта маленькая победа
оказалась страшнее поражения.

Потому что вместе с голодом
исчезло оправдание.

Осталась я.

Без вкуса.

Без шума.

Без бесконечного «ещё».

И в этой пустоте
я впервые услышала,

как тихо
может существовать человек,

которому больше
не нужно себя
заполнять.