Книга роман Королева 20 часть 32 глава

Королева Анна восседала на троне из золота и серебра, но её взгляд, тяжелый и лихорадочный, был прикован лишь к графине Изольде. В этом взгляде читалось не только величие монарха, но и ядовитая, испепеляющая ревность.

— Я ждала тебя одну, — голос Анны дрогнул, переходя на низкий, вибрирующий шепот. — Я жаждала видеть лишь тебя, Изольда. Но ты пришла с ней. Неужели ты настолько привязана к этой девчонке, что не смогла прожить без неё и дня?

Лицо королевы исказилось от гнева, в котором смешались боль отвергнутой женщины и ярость правительницы.
— Не боишься, что прямо сейчас, на твоих глазах, её жизнь оборвется? Достаточно одного моего слова, и она падет.

Анабель сжалась от страха, но графиня, почувствовав её дрожь, притянула девушку к себе, властно обнимая за талию.
— Не бойся, — прошептала Изольда, глядя прямо в глаза королеве. — Я с тобой везде. Даже смерть не сможет нас разлучить.

Анна вскочила с трона, её дыхание стало прерывистым.
— Ты смеешь так вести себя передо мной? — она подняла руку, и стража напряглась, ожидая приказа. — Ты смеешь демонстрировать свою любовь к ней, когда я... когда я предлагала тебе всё?

— Не делай этого, — голос графини звучал холодно и твердо. — Не трогай Анабель. Я и так слишком многим пожертвовала ради неё.

Анна рассмеялась — горько и безумно. Она подошла к Изольде вплотную, нарушая все границы приличия. От королевы пахло дорогими духами и опасностью.
— Ты готова на всё? Даже отдать свою бессмертную душу? Ты готова сгореть в аду, лишь бы она осталась цела? Ты так слепа в своей страсти, Изольда. Ты ведь убила Папу Римского вчера, не так ли? По тебе плачет костер. Твоя красота, твоя гордость — всё превратится в пепел. И всё ради кого? Ради этой тени?

Анна резко схватила Изольду за подбородок, заставляя её смотреть только на себя. В глазах королевы полыхал пожар невысказанной страсти.
— Ты принадлежишь мне, — прошипела Анна, сжимая пальцы так сильно, что на коже графини могли остаться следы. — Ты моя, даже если мне придется выжечь всё вокруг, чтобы добраться до твоего сердца. Анабель, вон! Оставь нас!

Анабель, побледнев, поспешила скрыться за тяжелыми дверями зала. Когда эхо её шагов затихло, Анна подалась вперед, почти касаясь губами губ графини. Её гнев сменился пугающей, собственнической нежностью.

— Вот мы и одни, — прошептала королева, проводя пальцами по щеке Изольды. — Без лишних глаз, без этой девчонки, которая крадет твое внимание. Ты ведь знаешь, что я не отпущу тебя? Ты — моя, Изольда. И ничто в этом мире, ни одна душа, ни одна клятва не сможет изменить того, что ты принадлежишь мне.

Анна прижалась лбом к её лбу, тяжело дыша. В этой тишине было больше страсти, чем в любом признании, и больше угрозы, чем в любом смертном приговоре.




Изольда не отвела взгляда. В её глазах, холодных, как лед вечности, не было ни страха, ни покорности — лишь усталая насмешка существа, видевшего падение империй. Она позволила королеве удерживать свой подбородок, чувствуя, как ногти Анны впиваются в кожу, но не дрогнула.

— Ты говоришь о кострах, Анна, — голос графини прозвучал в пустом зале как погребальный колокол, — но забываешь, что я сама — пламя. Ты хочешь владеть мной? Ты хочешь обладать тем, что не принадлежит даже Богу?

Анна судорожно вздохнула, её пальцы, до этого сжимавшие лицо графини, вдруг дрогнули и мягко, почти ласково, скользнули по скуле вниз, к шее. Королева была на грани — её величие, её корона, её власть над Францией казались сейчас лишь тяжелыми оковами, которые мешали ей просто притянуть Изольду к себе и заставить забыть обо всем, кроме их общего безумия.

— Я хочу, чтобы ты перестала смотреть на неё, — прошептала Анна, и в этом признании было столько отчаяния, что оно звучало страшнее любого проклятия. — Я хочу, чтобы ты видела только мою боль. Ты думаешь, я не чувствую, как ты презираешь меня за мою слабость? Но эта слабость — ты. Ты — мой единственный грех, за который я готова гореть в аду вечно.

Королева резко подалась вперед, сокращая последние миллиметры между ними. Её губы едва не касались губ Изольды, обжигая дыханием.

— Скажи мне, — потребовала Анна, и её голос сорвался на хрип, — если я прикажу казнить её прямо сейчас, ты возненавидишь меня? Или ты, наконец, посмотришь на меня так же, как смотришь на неё? С этой пугающей, всепоглощающей преданностью?

Изольда медленно подняла руку и накрыла ладонь королевы, которая всё еще сжимала её горло. Она не отстранилась. Напротив, она сделала едва заметный шаг навстречу, заставляя Анну почувствовать, как сильно бьется сердце графини — ровно, спокойно, почти нечеловечески.

— Если ты убьешь её, Анна, ты убьешь единственную нить, которая удерживает меня в этом мире, — тихо ответила Изольда. — Ты останешься одна в своем золотом склепе. Ты этого хочешь? Быть королевой пепла и моей ненависти?

Анна замерла. В её глазах отразилось осознание того, что она проиграла еще до начала этой игры. Она была готова сжечь мир, но не могла сжечь ту часть Изольды, которая принадлежала Анабель. И эта невозможность обладать графиней целиком сводила её с ума сильнее, чем любая измена.

— Ты жестока, — выдохнула королева, и в её голосе прозвучала капитуляция, смешанная с новой волной яростной страсти.

Она резко притянула Изольду за талию, прижимая к себе так сильно, что шелк платьев зашуршал, как сухие листья. В этом объятии не было нежности — только жажда, собственничество и отчаянная попытка стереть из памяти графини образ другой женщины. Анна поцеловала её — требовательно, почти жестоко, вкладывая в этот жест всю свою ревность, всю свою власть и всё то одиночество, которое разъедало её душу изнутри.

Она знала, что Изольда не ответит с той же страстью, но ей было достаточно того, что в этот миг графиня не оттолкнула её. В тишине тронного зала, среди золота и теней, королева Франции праздновала свою самую горькую и самую желанную победу.




Изольда не ответила на поцелуй, но и не отстранилась. Она позволила Анне забрать этот момент, оставаясь неподвижной, словно статуя, в которую вдохнули жизнь лишь для того, чтобы она стала свидетелем чужого падения. Её руки безвольно опустились вдоль тела, но в глазах, отражавших холодный блеск королевских свечей, не было ни капли тепла.

Анна отпрянула, тяжело дыша, её губы были искусаны до крови, а в глазах стояли слезы ярости. Она чувствовала себя обманутой: даже в объятиях, даже в этой близости, Изольда оставалась недосягаемой, словно её душа уже давно покинула этот зал, оставив здесь лишь пустую оболочку.

— Ты пуста, — прошептала королева, срываясь на крик, который эхом отразился от высоких сводов. — Ты берешь мою страсть, мою жизнь, мою власть, но не даешь ничего взамен! Ты — бездна, Изольда. Я отдаю тебе Францию, я отдаю тебе свою честь, я готова пойти на плаху ради одного твоего взгляда, а ты... ты даже не пытаешься притвориться, что я для тебя что-то значу!

Изольда медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась щеки королевы, стирая след от её же слез. Движение было пугающе нежным, почти материнским, что лишь сильнее ранило Анну.

— Ты ищешь любви там, где осталась лишь память, Анна, — голос графини был тихим, лишенным всякого осуждения, что делало его еще более невыносимым. — Ты хочешь, чтобы я смотрела на тебя так, как смотрю на неё? Но ты — королева. Ты привыкла брать, а не отдавать. Ты хочешь владеть мной, как владеешь этим троном, как владеешь жизнями своих подданных. Но я не подданная. Я — то, что осталось от времени, которое ты пытаешься удержать в своих ладонях.

Анна вздрогнула, чувствуя, как холод, исходящий от Изольды, проникает под её тяжелые бархатные одежды. Она схватила графиню за запястье, прижимая её ладонь к своему бешено бьющемуся сердцу.

— Тогда научи меня, — прохрипела Анна, и в её голосе прозвучала мольба, от которой королева Франции содрогнулась бы, если бы услышала её со стороны. — Научи меня быть тем, ради кого ты готова остаться. Я уничтожу всё, что мешает нам. Я сотру Анабель из твоей памяти, я выжгу её имя из всех хроник, я сделаю так, что ты забудешь, как звучит её голос!

Изольда слегка наклонила голову, и в её взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на жалость.

— Ты не можешь уничтожить то, что уже стало частью моей вечности, — ответила она, высвобождая руку. — Ты можешь убить её тело, Анна. Ты можешь даже убить меня. Но ты никогда не станешь той, кто заполнит эту пустоту. Ты лишь королева, которая боится темноты, в то время как я — сама эта темнота.

Анна замерла, глядя на графиню. В этот момент она поняла всю глубину своего поражения. Она могла казнить, могла миловать, могла править миром, но она никогда не будет владеть сердцем той, кто уже давно перестал принадлежать миру живых. И эта осознанная безнадежность была страшнее любого костра, на который её так настойчиво отправляла судьба.

Королева медленно опустилась обратно на трон, её корона казалась сейчас непосильной тяжестью. Она смотрела




...на Изольду, чья фигура казалась почти призрачной в полумраке зала. Королева чувствовала, как внутри неё что-то надламывается — не гордость, нет, а сама вера в собственное всемогущество. Она привыкла, что мир склоняется перед её волей, но здесь, перед этой женщиной, чьи глаза видели рождение и гибель цивилизаций, Анна чувствовала себя лишь испуганным ребенком, играющим с огнем.

— Уходи, — прошептала Анна, не поднимая глаз. Её голос, еще минуту назад гремевший властью, теперь звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Уходи, пока я не передумала. Пока я не приказала страже разорвать тебя на части, чтобы хотя бы твои останки принадлежали мне.

Изольда не шелохнулась. Она смотрела на королеву с тем же ледяным спокойствием, которое ранило сильнее любого кинжала.

— Ты не сделаешь этого, — произнесла графиня, и в её словах не было вызова, лишь констатация факта. — Ты слишком боишься тишины, которая наступит после. Ты боишься остаться наедине со своим отражением в этом золоте.

Анна резко вскинула голову. В её глазах, покрасневших от слёз и ярости, вспыхнул последний, отчаянный огонек безумия. Она вскочила, с грохотом опрокинув тяжелый кубок с вином, который стоял на подлокотнике трона. Красная жидкость растеклась по полу, напоминая свежую кровь, и Анна, не сводя глаз с Изольды, сделала шаг вперед, ступая прямо в эту лужу.

— Я не боюсь тишины! — выкрикнула она, срываясь на визг. — Я боюсь того, что ты права! Что я для тебя — лишь миг, лишь пыль на твоем пути!

Она схватила Изольду за плечи, встряхивая её с такой силой, что на плечах графини остались глубокие следы от королевских перстней.

— Скажи мне, что ты чувствуешь хоть что-то! Хоть каплю ненависти, хоть каплю страха! Умоляю тебя, Изольда, перестань смотреть на меня так, будто я уже мертва!

Изольда медленно подняла руки и перехватила запястья королевы. Её хватка была стальной, непреклонной. Она придвинулась вплотную, так что Анна почувствовала ледяное дыхание на своей коже.

— Ты хочешь знать, что я чувствую? — прошептала графиня, и в её голосе впервые прозвучала нотка чего-то древнего и пугающего. — Я чувствую, как время течет сквозь твои пальцы, Анна. Я чувствую, как ты увядаешь, пытаясь удержать то, что не имеет формы. Ты хочешь моей страсти? Ты хочешь, чтобы я горела?

Изольда резко притянула королеву к себе, и на мгновение их лбы соприкоснулись.

— Тогда смотри, — выдохнула она.

В этот миг в зале погасли все свечи. Тьма, густая и осязаемая, накрыла их, словно саван. Анна вскрикнула, но звук замер в горле. В этой абсолютной темноте она вдруг увидела не лицо Изольды, а саму суть графини — бесконечную, холодную пустоту, в которой кружились миры, сгорали звезды и рождались новые кошмары. Это было не человеческое чувство, это было само бытие, лишенное смысла и жалости.

Анна обмякла в её руках, чувствуя, как из неё уходит вся жизнь, вся спесь, вся королевская гордыня. Она поня




...поняла, что всё это время пыталась поймать в ладони океан, не понимая, что он не может принадлежать берегу. В этой тьме не было ни ревности, ни любви, ни даже ненависти — лишь холодное, безразличное величие вечности, перед которым её корона была не более чем детской игрушкой.

Когда свечи внезапно вспыхнули вновь, озаряя зал прежним, обманчиво-теплым светом, Анна стояла, опираясь на плечи Изольды, тяжело дыша, словно после долгого бега. Её лицо было бледным, а глаза, еще секунду назад горевшие безумием, теперь казались потухшими углями. Она смотрела на графиню, и в этом взгляде больше не было требования — лишь осознание собственной ничтожности.

Изольда отстранилась, поправляя складки своего платья с той же невозмутимостью, с какой она могла бы стряхнуть пылинку. Она не торжествовала, не насмехалась — она просто была собой, существом, для которого человеческие страсти были лишь рябью на поверхности глубокого озера.

— Теперь ты понимаешь? — тихо спросила графиня. — Ты хотела обладать мной, но ты не можешь обладать тем, что не имеет дна. Ты — королева Франции, Анна. Твоя власть ограничена границами твоих земель и сроком твоей жизни. Моя же власть — это забвение.

Анна медленно опустилась на ступени своего трона, чувствуя, как холод, оставленный прикосновением Изольды, медленно расползается по венам. Она больше не хотела кричать. Она больше не хотела звать стражу. Впервые за долгие годы она почувствовала себя по-настоящему одинокой — не как правительница, чьи враги затаились в тенях, а как женщина, осознавшая, что её сердце было отдано тому, кто не способен его принять.

— Уходи, — повторила Анна, но теперь в этом слове не было приказа. Это была мольба о спасении от самой себя. — Забирай её и уходи. Пока я не забыла, что ты — это не только боль, но и единственное, что заставляло меня чувствовать себя живой.

Изольда склонила голову в легком, почти насмешливом поклоне. Она развернулась и направилась к выходу, её шаги звучали по мраморному полу с пугающей четкостью. У дверей она остановилась, не оборачиваясь.

— Анабель ждет, — произнесла она, и в её голосе на мгновение промелькнуло что-то, похожее на человеческое тепло, предназначенное не королеве, а той, что осталась за порогом. — Она — мой свет, Анна. А ты... ты всегда будешь лишь той, кто смотрел на пламя, но так и не решился в него войти.

Двери с тяжелым скрипом отворились, впуская в зал поток холодного вечернего воздуха. Изольда вышла, оставив королеву в тишине, нарушаемой лишь треском догорающих свечей. Анна сидела на троне, глядя на пятно вина на полу, которое в свете ламп казалось всё более темным, всё более похожим на пролитую кровь её собственной души. Она была королевой, у неё было всё, но в этот вечер она окончательно потеряла то, чего у неё никогда и не было.