Власть

Иногда до безумия хочется,
Встав под вечер у душных окон,
Променять своё одиночество
На бумажный, казённый загон.
Не из трусости, не из подлости,
Не затем, чтоб прослыть святым, —
Просто в этой холодной волости
Каждый возглас уходит в дым.
Иногда это кажется выходом:
Сдать себя в их реестр и списки,
Чтобы стать оглушительным выдохом,
Чтобы быть к этой правде близко.
И пускай заклеймят агентом,
Разошлют по судам ориентиры —
Я останусь живым фрагментом
Посреди их гнилой сатиры.
Я люблю эту землю до сырости,
До капели в разбитом марте.
Мне от них не дождаться милости,
Моих улиц не сыщешь на карте.
Я люблю этот Ачинск заброшенный,
Где ветра застревают в тополях,
Этот снег, серой солью припорошенный,
На голодных, замёрзших полях.
Но у власти сидит гиена,
Тварь плешивая, сытая, злая.
У неё вместо мыслей — пена,
У неё вместо речи — лай.
Она судит чужую совесть,
Проверяет на верность шкуры,
Пишет кровью нелепую повесть
Для послушной и серой культуры.
Эта власть пожирает падаль
И трясётся за свой престол.
Ей бы всех закатать под асфальт бы,
Усадить за допросный стол.
Они делят страну на фракции,
На предателей и на псов,
И штампуют свои прокламации,
Запирая умы на засов.
И когда из гиеньей пасти
Слышен лозунг про «честь» и «долг»,
Понимаешь: в лапах этой власти
Задыхается русский волк.
Если эти сытые хари
Называют себя страной —
Я не буду в их общем хоре,
Я пойду колеёй иной.
Пусть повесят ярлык и плашку,
Пусть печатают капслок в начале —
Я сниму пред судом рубашку,
Чтоб при виде меня замолчали.
Это будет Любовь вместо удавки,
Мой последний, упрямый манифест.
Я не сдамся на этой лавке,
Не покину свой горький крест.
Чья тут праведность? Чья тут сила?
Век рекурсии, круг судов.
Если власть эту землю скосила,
Значит, к бою поэт готов.
Пусть запишут: «Коняхин Матвей.
Не согласен. Ломает систему».
Среди этих слепых очередей
Я закрою постылую тему.
Потому что в гиеньей стае
Быть лояльным — двойной позор.
Пусть бумага в суде истает,
Обнажая немой укор.
Лучше быть чужаком по закону,
Но остаться в себе человеком,
Чем молиться чужому трону
И служить извращённым манерам.
Они чертят границы мелом,
Окружают посты колючкой,
И торгуют заплеванным делом,
Словно модной заезженной штучкой.
Только родина — это не бланки,
Не параграфы сытых судей,
Это ржавые старые танки
И уставшие судьбы людей.
Это крик из окна подвала,
Это шёпот ночной капели,
Это то, чего им так мало,
Что они разглядеть не сумели.
Их гиенья порода вечно
Ищет выгоду в куче гнили,
Человеческое — бесконечно,
Только слуги его позабыли.
Я пройду через их кордоны,
Через списки и злые взгляды.
Пусть штампуют свои законы,
Разливая стаканы яда.
Моё дивное утро встретит
Этот город лицом небритым,
И пускай телефон мой метит
Этот статус клеймом открытым.
Не отыщете в сердце страха,
Сколько б строчек вы ни марали.
Если жизнь превратится в плаху —
Мы не зря этот путь выбирали.
Будет петь «Гнилой Плод Афоризма»
Про разбитые наши надежды.
Нам остаться в марте дано,
Не меняя своей одежды.
Эта сытая власть ослепла
От мигалок и блеска золота,
Но она возродится из пепла,
Если будет душа расколота.
Я иноагент для гиены,
Потому что дышу не по такту,
Потому что ломаю стены
И плюю на бумагу контракта.
Забирайте свои медали,
Свои кресла и важные чины,
Вы и так уже всё предали,
Для позора ища причины.
Моя родина шире списков,
Её шёпот слышнее воя.
Среди ваших дешёвых рисков
Я останусь в кругу изгоя.
Будет гниль-панк звучать упрямо,
Разрывая динамики в хлам.
Эта жизнь — не святая драма,
А порезанный пополам
Честный стих, что летит над миром,
Где гиена грызет гранит.
И пока вы плюёте в кумиров,
Нас земля эта свято хранит.
Так пишите в анналах ведомств,
Заполняйте досье ночами.
Среди тысяч безликих ведомостей
Мы останемся со стихами.
Пусть гиена хрипит у трона —
Ей недолго осталось жить.
Выше вашего лже-закона
Я любовь собираюсь возложить…