Я не Маргарита

Сижу один, понурый и усталый,
Налив себе искристого вина.
Гляжу в окно, и город запоздалый
Плывёт, и вместе с ним плывёт луна.

Смотрю в чужие окна слишком жадно,
Надеясь чей-то голый бюст словить.
Но в них приличье царствует. Досадно.
Столица, видно, бросила шалить.

Москва горит янтарными огнями,
Они двоятся, множатся в глазах.
Ещё глоток, и что-то с этажами:
Дома вдруг приподнялись в небесах.

И я парю. Над центром пролетаю,
Касаясь звёзд рубиновых Кремля.
Над тихою Москвой-рекой петляю,
Как будто мне принадлежит земля.

Ещё виток, и купол подо мною,
Парящий мост в Зарядье за спиной.
Едва не зацепил я крест полою:
«Прости, Господь, за мой полёт хмельной».

Да! Я не Маргарита, спорить глупо:
Халат, носки. Какая нагота?
Я выпил. Правда, наливал не скупо,
И вот во мне открылась высота.

Лечу так низко. Голуби в испуге.
Один мне вслед обиженно свистит.
В окне за ужином молчат супруги,
А их семейный чат вовсю кипит.

Внизу текут серебряные трассы,
Машины ткут из бликов полотно.
Встают из тьмы высотки бизнес-класса.
В них небо продают через окно.

Теперь престижно: выше, выше, выше.
Чтоб двадцать пятый минимум этаж.
Чтоб сверху люди не крупнее мыши.
А двор? Зачем! Он портит антураж.

Что это за стеклянные коробки?
Квадратный метр — подержанный седан.
«Апарты» и полжизни в ипотеке.
По документам  — попросту чулан.

Когда-то дом не требовал буклета,
И двор не выдавали за Версаль.
Теперь на рендере всё время лето,
А въезд назначен строго на февраль.

Названия — отдельная отрада:
Тут «Прайм» и «Лайф», «Жаккард» и «Риверсайд».
На плане парк, пруды и эспланада,
По факту три куста. Зато есть сайт.

На входе мрамор. В холле пахнет кожей.
Рояль молчит, сверкая у дверей.
Консьерж сидит с достоинством вельможи,
Сверяя родословные гостей.

Квартира — двадцать восемь метров ровно.
Звучит «Простор для жизни» на словах.
Здесь развернуться можно лишь духовно,
А телом только в собственных мечтах.

Лечу. Внизу мигают светофоры,
Стоят на перекрёстках, как жрецы.
Я вопрошаю их: «Вот эти горы
И есть теперь столичные дворцы?»

У первого спросил: «Вот это дом?»
Он красным вспыхнул: «Нет, стеклопакет».
«А тот, что трётся о луну углом?»
Второй подумал жёлтым: «Тоже нет».

У третьего спросил: «А где балконы
С горшками и цветами всех сортов?
Где старый дуб? Верёвка? Где кальсоны,
Что сохнут под присмотром сквозняков?»

Зелёный вспыхнул: «Нет тут ни куста:
Всё, что росло, залили здесь бетоном.
Зато я зеленею. Красота!
Пришлось мне подрабатывать газоном».

Лечу. Сужу. Клеймлю архитектуру.
Я в эту ночь особенно речист.
Я мысленно спасаю всю культуру,
Отважный москвовед и урбанист.

Вон та громада — строгая таблица:
В ней лунный свет поставлен на учёт.
И если здесь кому-нибудь не спится,
То даже ночь по счётчику течёт.

Фасад жуёт созвездья аккуратно,
Дробя их блеск по ровным этажам.
Здесь всё настолько чинно и квадратно,
Что даже небо жмётся по углам.

Я подлетаю ближе, и детали
Вдруг начинают странно совпадать:
Мне эти шторы месяц доставляли.
Торшер я сам замучился искать.

За стёклами обжитый полумрак.
Кот занят молоком. Кругом покой.
На кресле плед наброшен кое-как.
Знакомый силуэт передо мной.

Он смотрит на меня. Стекло меж нами.
Его лицо становится моим.
И весь квартал, расчерченный домами,
Вдруг застывает плоским и немым.

Я просыпаюсь в кресле, и рассвет
Уже дрожит в оконном переплёте.
На дне бокала золотистый след.
Никто не знает о моём полёте.

Москва, зевая, медленно встаёт,
Гудками разгоняя стаи снов.
И свет бесцеремонно выдаёт
Одно лицо у тысячи домов.

На столике вчерашняя награда:
«За новый облик...» — золотом строка.
И вмиг осела пьяная бравада:
Теперь во всём видна моя рука.

Кот хмыкнул и, прищурившись лениво,
Окинул город взглядом со стола:
«Tres chic, mon cher, — сказал он. — Как тоскливо.
Чем провинилась матушка Москва?»