Беседы об испанской инквизиции 6

.







БЕСЕДЫ ОБ ИСПАНСКОЙ ИНКВИЗИЦИИ (глава к книге «Азовский альбом»)


БЕСЕДА VI. О том, что не может быть выражено


В этом опыте страдания и смерти существует нечто, что не поддаётся никакому выражению, – и потому все наши слова о прошлом являются сомнительным приближением к реальности, которая навсегда останется закрытой, т.к. страдание не может быть передано другому, а может быть только пережито самим страдающим в его абсолютной единственности. В этом и заключается тайна человеческой личности, что она не может быть познана извне, но открывается в отношениях, основанных на любви и доверии, – и всякая попытка насильственного проникновения в чужую душу, будь то через пытки или через идеологическое давление, является нарушением границы, которая делает возможным подлинное общение, и которая не может быть преодолена без разрушения самого человека. Тот, кто пытается силой овладеть чужой верой, получает в результате пустую форму без содержания, потому что вера не может быть навязана извне, а рождается и живёт в глубине свободного человеческого духа.

Признавая это, мы одновременно должны признать и то, что всякая религиозная система, использующая насилие для своего утверждения, свидетельствует о собственной слабости, а не о силе. Подлинная сила веры проявляется в способности выдерживать сомнение и противостояние, не прибегая к уничтожению оппонента, а вступая с ним в диалог, который предполагает взаимное признание свободы. Тот, кто убивает во имя Бога, тем самым признаёт, что его Бог не способен защитить себя сам, – и это признание – скрытое неверие, которое страшнее любого открытого отрицания.

____________________________
Франсиско Санчес де лас Бросас (Francisco S;nchez de las Brozas, 1523-1600)
родился в Бросасе (провинция Касерес, Эстремадура) в обедневшей дворянской семье. В одиннадцать лет он отправился с дядей, занимавшим должность при португальском дворе, в Португалию, где начал изучать латынь и гуманитарные науки в Эворе, затем продолжил образование в Лиссабоне и в 1539-1542 годах служил пажом королевы Каталины. В 1543 году он вернулся в Испанию, а в 1545 году поступил в Саламанкский университет для изучения философии. Однако он быстро разочаровался в схоластическом аристотелизме – преподаватели «не только не знали греческого и латыни, но и избегали их». Он обратился к изучению классических языков под руководством Эрнана Нуньеса (el Pinciano).

В 1554 году он безуспешно пытался получить кафедру риторики, после чего преподавал риторику в Трёхъязычном коллегиуме (Colegio Triling;e) Саламанки. В 1573 году он получил кафедру риторики, а три года спустя – кафедру греческого языка с более высоким жалованьем. В 1593 году вышел на пенсию.

Его научные интересы были чрезвычайно широки: философия, риторика, грамматика, классическая филология, логика. Но центральный вклад он внёс в грамматику. Его труд «Minerva seu de latinae linguae causis et elegantia» («Минерва, или о причинах и изяществе латинского языка», 1562) – первая рационалистическая грамматика Нового времени, поставившая изучение языка под власть разума, а не авторитета. Эта работа оказала глубокое влияние на грамматику Пор-Рояля и генеративную грамматику Хомского. Его называли «князем новой грамматики» (Princeps novae Grammaticae).
 
Критический дух Брокенсе привёл к тому, что он дважды вызывался в инквизицию. В 1584 году священник Хуан Фернандес донёс на него, обвинив в том, что на частных занятиях он высказывал «еретические» суждения о обрезании Христа и поклонении иконам. Донос утверждал, что он говорил: «Христос был обрезан не святым Симеоном, а самой Пресвятой Матерью в доме», и что «те, кто преклоняет колени перед иконами, – глупцы, ибо поклоняться следует только Господу и Его кресту». В 1595 году он был вновь привлечён к суду; процесс был прерван его смертью 5 декабря 1600 года в Вальядолиде. Последние годы он фактически находился под домашним арестом и умер в доме сына Лоренсо.
 
Брокенсе не был известен как поэт, но внёс важный вклад в испанскую поэтическую традицию. В 1574 и 1577 годах он дважды редактировал «Произведения» Гарсиласо де ла Веги, добавив девять сонетов, якобы принадлежащих Гарсиласо, увеличив их число с двадцати девяти до тридцати восьми. Подлинность этих «добавленных» сонетов оспаривается до сих пор, но сам факт их включения свидетельствует о его глубоком понимании сонетной формы. В его рукописях сохранились оригинальные латинские стихи и переводы, а также выписки из различных авторов.

_____________________
Саламанка, 1560-е годы. Этот город – величайший академический центр Испании, насчитывающий около семидесяти кафедр и от пяти до семи тысяч студентов. Саламанкский университет – фабрика имперской бюрократии и самая активная среда гуманистической мысли в Испании. Но здесь же витает тень инквизиции.

Класс Брокенсе – в частном доме. Студенты сидят вокруг, слушают, как он читает Плиния, комментирует Вергилия. Он говорит им, что разум – единственный авторитет языка, не грамматики, не традиции, тем более не догмы. Он говорит, что fagus у Вергилия – не «бук», а «каменный дуб». Этот филологический спор в послетридентской Испании означает вызов авторитету.

7 января 1584 года. Священник Хуан Фернандес пишет донос. Он слышал, как Брокенсе говорил: «Те, кто преклоняет колени перед иконами в праздник Тела Христова, – глупцы», и что «иконы – это всего лишь дерево и гипс». Донос отправлен в Вальядолид. Начинается расследование.

Брокенсе не был сожжён. Он не был отлучён. Он был предупреждён, взят под надзор, лишён некоторых свобод. Но его книги продолжали распространяться по Европе, его «Минерва» стала классикой грамматики. Он умер под домашним арестом, но его рационализм пережил его судей.





Франсиско Санчес де лас БРОСАС (1523-1600)

…………………….Разум как единственный авторитет



***

Нагромождение камней во тьме,
Сплетение имён, привычек, взглядов,
И улицы, и женщины в нарядах
Торжественного аутодафе.
Осмысленное предложенье мне –
Молчать и делать вид, что я не рядом,
А где-то в шуме за двадцатым рядом
Пытаюсь распознать себя в огне,
Пылающем на площади, в золе
Заброшенных дворов, гнилых колодцев,
С ловящим взглядом в чёрном дыме солнце
И с выжженным распятьем на спине,
Готовый чистить замкнутые кольца
Оплавленных цепей грядущих дней.


***

Пропущенное слово – «безмятежность».
От жизни к смерти – световой порог.
Шагни – и вот он, твой печальный Бог,
Вот глаз его: спокойствие и нежность.
Затравленное слово «неизбежность»,
Зачем оно? С обманом схожий слог…
Шагни – и вот он, вечной ночи рог,
Не месяц, нет, – иная принадлежность.

Слова, ошибки, речь, кресты дорог…
Так много их, и все даны в залог?
Бери, иди, ищи в мерцанье сердца
Внутри кругов и между тёмных строк
Существования, в котором срок
Есть часть мечты, и веры иноверца.


***

Вращенье мельницы, тепло печи,
Ладонь отца и поле утром ранним –
Всё это хлеба вкус и даже раны
Христа на теле, солнца свет, лучи…
Кружат, кружат над нивами грачи.
Вихрь дней и грозы лет свивают страны
В жгуты, бросают в чрева океанов,
Но жернов мельницы и там звучит.

Он разворачивается бессонной
Молитвой нищего, ещё влюблённым
Поэтом в ночь, в колосьев шелест, в звук
Поднявшегося теста… Боже, правый,
Зачем, какую люди ищут славу
Когда такая благодать вокруг?..





.