ДекамеронЪ. День третий. Новелла четвёртая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

 (Продолжение)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ.

НОВЕЛЛА ЧЕТВЁРТАЯ

Краткое содержание новеллы:

Дон Феличе наставляет брата Пуччьо, как стать блаженным, подвергнув себя известному покаянию, что брат Пуччьо и исполняет, а дон Феличе тем временем забавляется с его женой.

Комментарии:

*То есть стал терциарием — членом Третьего ордена, существующего при некоторых католических монашеских орденах, желающих принять на себя обеты и жить в соответствии с духовностью данного ордена, но не покидать мир.
*Стяжатство (авт. сокращ.) — условный термин в духе средневековой лексики; передаёт порок неуёмного стяжания, алчной погони за богатством; стилистически соотнесён с церковно-нравоучительными обличениями корысти в городской среде Италии XIV века.
*Хорал — церковное песнопение, обычно многоголосное; в католической традиции — основа литургической музыки (например, григорианский хорал).
*Самобичевание — религиозные движения: участники хлестали себя бичами (часто с узлами или шипами), чтобы через телесную боль выразить покаяние.
*«Братия бичующая» — секта, образно и стилистически близко к средневековым самоназваниям братств, практикующих бичевание (самоистязание).
*Розета — (авт. неол.), стилизованное уменьшительное от «розы» в духе средневековой куртуазной лексики.
*Тривиум — (удар. на первом слоге), в средневековом образовании цикл из трёх гуманитарных дисциплин: грамматики, риторики и диалектики (логики); первая ступень обучения, предшествовавшая квадривиуму. В XIV веке владение тривиумом считалось признаком учёности и придавало монаху авторитет в диспутах и проповедях.
*Монастырь св. Бранкаччо — то же, что Сан-Панкрацио во Флоренции; в XIV веке принадлежал валломброзианам, реформированной ветви бенедиктинского ордена».
*Святота (авт. неол., удар. на третьем слоге) — собирательное обозначение сообщества святых; стилизация под латинскую книжно-церковную лексику XIII века, естественная для католической поэтической традиции.
*Credo — это латинское «верую».
*Винщик (сокр. авт. неол.) — в Италии XIV века: винодел, давящий виноград и с наслаждением вкушающий плоды своего любимого ремесла.


Окончив свой рассказ, умолкла Филомена,
А юный Дионео в нём даму похвалил
За острый её ум, которым та сумела
Монаха обхитрить, кой ей благоволил.
Смеялась королева в конце её новеллы,
И глядя на Панфило, велела продолжать.
— Охотно, ваша честь! — ответил парень смело,
И вдумчиво решил с преамбулы начать:

— Мадонна, средь людей, немало тех, кто хочет
Попасть безвинно в рай, не делая грехов.
При этом, невзначай пред Господом хлопочут
За тех, кто в тот момент к Эдему не готов.
Случилось так с одной из наших двух соседок,
Чьё имя я скажу чуть позже наугад.
Раскрою лишь деталь в начале сей беседы,
Всё то произошло немного лет назад.

Услышал я о том, что рядом с Сан-Бранкаччо,
Мирянин проживал, был добр и богат.
И Пуччьо ди Риньери за заповеди брался,
Псалмы читал на дню усердно по сто крат.
Впоследствии совсем, поддавшись благочестию,
Вошёл в святой союз и членом братства стал.*
Устав Франциска чтил и звался им по чести,
Свят орден братом Пуччьо его уж называл.

Живя в миру имел, жену он и хозяйство,
Прислужницу одну и пару лошадей.
Не думал промышлять чем-либо для стяжатства,*
Но в церковь заходил и жертвовал чуть ей.
Умом был не богат и внешностью не вышел,
Но «Отче наш» зато, без умолку твердил.
Обедни все стоял и проповеди слышал,
Хорал не пропускал и смысл в нём находил.*

Постился по чреде и самобичевался,*
В народе шла молва, что в секте состоит.*
Бил плетью по спине, над телом издевался,
Порол себя за то, что думал: согрешит.
Жена его краса, ту звали Изабетта,
Прелестная на вид, ей меньше тридцати.
Свежа, как майский дождь и пухла, как розета,*
Не видывала свет, сидела взаперти.

По святости ль его, иль старости, быть может,
Сидела на диете подолгу без любви.
Когда бурлила страсть, боялась потревожить,
И даже после мольб, стеснялась подойти.
Молиться как кончал, рассказывал про Бога,
Мучения Христа, распятом на горе,
О скорби Магдалины, рыдающей у гроба,
И первой, увидавшей Иисуса в воскресе.

Вернулся в этот день священник из Парижа,
И звали Дон Феличе по имени его.
Там тривиум постиг и псалом для престижа,*
Писание познал для сана своего.
Прошёл науки все в парижских школах инок,
Средь братии он слыл учёным мудрецом.
Выигрывал всегда словесный поединок,
Был лучшим богословом и книг святых чтецом.

Монах принадлежал к мудрейшим людям клира
Святого Бранкацио сего монастыря.*
Он хоть и молодой и юного разлива
Зато красив собой и острого ума.
Поскольку он знаток в божественных вопросах,
То Пуччьо с ним нашёл взаимный интерес.
Стал приглашать к себе, обедали с ним просто,
В беседах тот снимал сомнения и стресс.

Жена его всегда приветствовала нежно,
Как друга их семьи и мужнего отца.
Сдружилась с ним легко и даже как-то спешно,
Крутилась перед ним, как девка – егоза.
Монах стал замечать её округлы формы,
Подшучивал над ней и потчевал словцом.
Заглядывать в его глазища стала томны,
И он ей отвечал, поигрывая ртом.

Так понял, чего та желает неотложно,
Работу с брата Пуччьо задумал он свалить
И взять ту на себя, коль будет то возможно,
И думать уж всерьёз как пышку ублажить.
Косился на неё довольно плутовато,
Подыгрывал во всём, не смея огорчить.
Добился своего в итоге результата:
Уж вежды горячо той начали строчить.

И заприметив в ней симптомы вожделенья,
Монах признался ей в желании своём.
Та, выслушав его, хвалила в устремленьях,
Готовность показав во грех идти вдвоём.
Но способа на то пока не находилось,
Брат Пуччьо, как назло, в трудах, не выезжал.
Искать другой подход монаху приходилось,
И он придумал как, чтоб Пуччьо не узнал.

Брат Пуччьо навестил однажды его в храме,
И он с ним говорил, как с равным и своим:
«Не раз я замечал, брат Пуччьо, что ты ране
Усердием своим стремился стать святым.
Мне кажется, что ты идёшь, брат, по ухабам,
Есть тропка напрямик, короче, чем твоя.
Не всем доступна та, лишь папе и прелатам,
Но не желают те, чтоб зналась всем она.

Причина здесь лишь в том, что чистым подаянием
Живёт церковный чин и церковь вся его.
Не будет в ней мирян, не будет и братания,
Без вас мы пропадём, вы нам нужней всего.
Что будет, если все вдруг станутся святыми?
Уйдёт из церкви люд, наступит пустота.
Казна будет пуста, и клирос без латыни,
Стада без пастухов – вокруг лишь святота?!*

Но так как ты мне друг и дорогого стоишь,
То, если бы я мог уверен быть в тебе,
Что никому того пути ты не откроешь,
Наставил бы тебя, забыв я о себе.
Брат Пуччьо уж сгорал внутри от нетерпенья,
Хотел скорей узнать дорогу на олимп.
Стал с твёрдостью просить святого наставленья,
И клятву дав молчать, к ногам его прилип.

«Раз тайну сохранишь, то я тебя наставлю,—
Сказал ему монах, почёсывая бровь.
— Однако, должен знать, что многое я ставлю,
На то, чтоб ты нашёл блаженную любовь.
Ты должен совершить усердно покаянье,
Какое, – я тебе чуть позже расскажу,
Пойми пока одно: за искренним раскаянием
Сойдут твои грехи, как воды сквозь скалу.

Итак, готовься брат к великому усердию,
С которым будь готов споведаться в грехах,
Как пост свой отстоишь, предстанут отпущенью
Погрешности твои, растаяв в небесах.
А искус свой начнёшь с поста и воздержания,
Которое должно составить сорок дней.
Не тронешь женщин ты во время испытания,
Включая и жену, не будешь спать и с ней.

И акромя того, иметь необходимо
Тебе в твоём же доме местечко в глубине,
Откуда бы ты мог смотреть на небо чтимо,
Простёрши руки так, как Агнец на кресте.
В позиции Христа стоять ты будешь нощно,
До утрени самой, не двигаясь совсем.
И будь ты грамотей, псалмы читал б построчно,
Но раз ты не таков, то вторь слова меж тем.

Ты скажешь «Отче наш» три раза и стократно,
И Credo триста раз в честь Троицы святой.*
И, глядя в небеса, Иисуса зри отрадно,
И страсти все Его по памяти пропой.
Затем, как зазвонят к заутрене на башне,
Ты сможешь отдохнуть, упавши на кровать.
Проспав так пять часов, вернёшься в церковь нашу,
Обедни простоишь не раз, не два, а пять.

Раз пятьдесят прочтёшь ты «Отче наш» словесно,
И Credo не забудь ты столько же сказать.
И в простоте души отбудешь дело спешно,
Какое уж тебя не может дальше ждать.
И снедь вкусив, опять придёшь к вечерне в церковь,
Молитвы там прочтёшь, какие напишу.
Без них не обойтись, они снимают скверну,
Душе несут покой, а телу чистоту.

Повечерием начнёшь по кругу всё сначала;
Свершая это всё, как я уж исполнял,
Ты сразу ощутишь блаженное начало,
Как будто сам Господь за персты тебя взял!»
Брат Пуччьо отвечал: «По силам мне то дело,
Нетрудное оно, исполню я легко.
Во имя Божие то с усердием и смело
Начну я с воскресенья, так будет хорошо».

Придя домой в тот день, он рассказал супруге
Всё по порядку так, как сказывал монах.
Та, зная почему, монах радел о друге,
Согласие дала держаться с ним в постах.
Стояние его в той позе неподвижной
До утрени «крестом» удобны были ей.
Поститься будет с ним для доли той подвижной:
Спасения души и тела вместе с ней.

Итак, в воскресный день, когда завечерело,
 Брат Пуччьо приступил к раскаяниям своим,
Монах с его женой ночами, как качели,
Менялись сверху вниз под сенью херувим.
И приходил монах к ней каждый вечер кряду
Поужинать вдвоём и выпить хорошо.
Затем ложился с ней до утрени в усладу,
Поднявшись, уходил, насытившись всего.

Для мук своих ночных брат Пуччьо выбрал место
В соседстве, через щит, с покоями жены.
Тончайшая стена продажной занавеской
Скрывала лишь её от глаз его льняных.
И в следствие того, когда та забавлялась
С монахом через чур подвижно и легко,
Супругу тут её как будто показалось,
Что пол сотрясся весь совсем из ничего.

Сказав уж «Отче наш» стократно и протяжно,
Остановился вдруг, не двигаясь спросил:
«Что делаешь, жена, что пол трясётся ажно?»
Те замерли в тиши, умерив прежний пыл.
Жена его была библейская блудница
И в тот момент она сидела на другом.
И оседлав коня святого Бенедикта,
Не думав и слезать, ответила смешком:

«Я, друг мой, вся верчусь, чего же ещё делать?»
«Как вертишься, жена? К чему верчение то?» —
Спросил смиренный муж, чтоб выговор ей сделать.
Та, весело смеясь, ответила: «А что?!»
(Смеялась неспроста, на то была причина);
«Не ужель не знаешь ты, к чему этот вертёж? —
Ответствует жена, прижав к себе мужчину, —
Голодная же я и мне уж невтерпёж!»

Поверил Пуччьо ей, что пост тому причиной,
В бессоннице, видать, виновен только он.
Заботливо сказал: «Кончай жена кручину,
Не постничай уже, тебе важнее сон.
Ты скачешь как коза по мужниной постели,
Трясётся в доме всё и ходит ходуном.
Та, всё таки кровать, не конь и не качели,
Ложись-ка отдыхать, крестившись перед сном!»

Жена ему в ответ: «Спасибо за заботу,
Я буду аккуратна, слова твои учту.
Ты тоже стоек будь и сделай ту работу,
А я буду свою стараться, как могу».
Брат Пуччьо тут умолк и «Отче наш» продолжил,
А жёнушка с монахом продолжила говеть,
Но только без прикрас, под ножки плед подложив,
Постилась до утра, не смея вожделеть.

И с этой ночи, впредь, велели изготовить
Бесшумную постель подальше от греха,
И пребывали в ней, играть себе позволив,
Пока брат Пуччьо, стар, молился до утра.
Когда монах кончал, супруга возвращалась
На мужнюю кровать, лукавя будто спит.
А вскоре приходил супруг её, намаясь,
Бросался на постель и слышит – уж сопит.

Пока постился муж, монах с женой якшались,
Она, шутя, не раз глаголила ему:
«Ты покаянье несть супруга заставляешь,
Которым обрели мы рай уж по всему».
Ей было хорошо у мужа на диете,
К монашескому корму привыкла та давно.
Хоть Пуччьо кончил пост и выбрался из сети,
Кормиться стала та с монахом всё одно.

И чтоб мои слова финальные в рассказе,
Неймели разногласий с преамбулой моей,
Скажу, что Пуччьо брат, спешивший в рай в экстазе,
Сам вымостил тот путь супружнице своей.
Монах же, кто провёл доверчивого мужа,
Старанием его попал в эдемский сад.
И там его жену по милости же Божией
Обильно так вкушал, как винщик виноград.*

(Продолжение следует)