Сон, навеянный полётом пчелы вокруг граната

за секунду до пробуждения.

Первая половина сна.

Я видел, как Евгений Рейн
В стакан мой наливал портвейн.
Он улыбался, был приветлив,
И я не знал, как быть мне с этим.

Иосиф Бродский спал на стуле —
Казалось, что его согнули
И получился знак вопроса
В плаще, очках и с папиросой.

Вдруг кто-то в левое мне ухо:
«Неплохо, но довольно скупо».
И следом кто-то в ухо справа:
«Всё, что прочёл, пока костляво».

Я обернулся. Слева — Найман,
Он ярким был, горел как пламя:
В ковбойской шляпе, взгляд с прищуром,
И пальцем сделал «пш-ш», как дулом.

И Бобышев. Стоял он справа
И был похож на Каа-удава,
Что произнёс: «Ну что, двуногий,
Страдают вычурностью слоги?»

— Но есть основа, — вставил Рейн, —
Она — ключи от всех дверей.
И если он не лежебока,
Зерно наполнит чашу соком.

Проснулся Бродский. Его веки
Чуть приоткрылись. Человека
Теперь увидел я на стуле —
Слегка прищурено-сутулым.

Вот, широко глаза открыл он,
И руки превратились в крылья.
Взмахнул, зевнул — и этот жест
Не мог мне не напомнить крест.

— Хм, странно... — произнёс Иосиф,
Свой взгляд на папиросу бросив.
И тут как в фильме всплыли титры:
«Любил курить L&M без фильтра».

И не найдя окурку места
Вдруг Бродский вспомнил про невесту
Про то, что полюбила друга
И в чём теперь его заслуга

И только начал он про брюки,
Но замолчал и крикнул: «Суки!»
Закрыл глаза, открыл и в розы
Швырнул окурок папиросы.

— Жизнь, — тихо произнёс Иосиф, —
Сюрпризы часто преподносит.
А вам, — ко мне он обратился, —
Венеция зимой не снится?

И я вдохнул как можно глубже,
Чтоб дать ответ, но сдулся тут же.
Произошла, как в пьесе, драма:
Нет, не ружьё — явилась Анна.

Вторая половина сна.

Вторую половину сна
Она смотрела на меня
И не могла никак понять:
Как получилось, что нас пять?