1920 год

Над причалом дрожит предрассветная даль.
Сквозь дымку уходит во тьму пароход.
Мы беженцы… нами правят печаль,
Исчезнувший мир и двадцатый год.

Сижу за столом. Недопито вино.
И дым папиросный плывет пеленой.
Молчит незнакомка и смотрит в окно,
Как будто прощаясь с убитой страной.

Она смотрит вдаль, где темнеет вода,
Где пенный наш след исчезает во мгле.
Мы все потеряли свои города,
И больше нет дома на этой земле.

В её зеркалах — всё ещё Петербург,
В осенней ночи зло горят фонари...
Но наши глаза вдруг встречаются.
Вдруг!
В тревожной и мёртвой тиши до зари.

Я мог бы сказать ей: «Позвольте присесть?»
Но что я ей дам? Лишь изгнанье и боль?
У нас не осталось ни дома, ни средств,
Мы в пьесе чужой доиграли роль.

Я даже не знаю, куда её путь:
В Константинополь? В Париж? В Берлин?
Я невольно застыл, не решаясь вздохнуть,
И понимаю, что в мире один.

Бокал опустел. Я стряхну пепел вновь.
Судьба нас свела — и разводит в миг.
Мне вряд ли приснится сегодня любовь.
Лишь чаек прощальный тоскливый крик...

В стекло бьет дождями двадцатый век,
Скрывая в тумане родной материк.
Мой навсегда...
Растаявший в море Крым...