Ахиллес и горе героя

Соленой Нереиды мерцает хитон,
Где пенный Эвксинский Понт бьет о кили.
В шатре, где тяжелый клубится гекатомбный
Дым жертвенной плоти и горклой полыни,
Сидит мирмидонцев неистовый вождь,
И скипетром трёт огрубевшую кожу.
Не жажда убийства сжимает ей дрожь —
Ему его горе по брату негоже.

Здесь пахнет полынью, оливковым маслом,
И пеплом грядущим, что станет золой.
Афина-Паллада (чей взгляд так прекрасен,
Чей щит — эгида из шкуры змеиной,
На нем голова Горгоны Медузы
Застыла в агонии вечного спазма),
Спускается наземь. Срывается грузно
С Олимпа сквозь тучи. Ей чужды соблазны
Киприды-венерной, чей пояс Ирида
Несла на потеху мужам и богам.
У девы Афины лишь горькая фронисис —
Разум холодный, назло дуракам.

«Пелейя сын! — говорит она глухо,
Тяжелой десницей ложась на плечо. —
Ты видишь вдали Илиона разруху?
Там Гектор лежит. Будет меч горячо
Ласкать его плоть. Но послушай, безумец:
Мой лук Артемиды подарит покой.
Оставь этот берег, троянский безумец,
Вернись во Фтию. Ты будешь живой.
Там ждут тебя зимы, там ждет Пенелопа...
...там тихая старость, ленивая лень.
Забудешь ты гомон ахейского скопа,
Встречая у моря свой тягостный день».

Он чувствует холод бессмертного тела,
Как мрамор под солнцем Микенских ворот.
Но смертному плоти своей захотела,
И сердце ударило наоборот.
Его гнев — не алчба окровавленной стали,
Не дикий Аресов кровавый экстаз.
В нем скорбная память о том, кем мы стали,
Когда отлетел Патроклов последний час.

О, нежный Патрокл! Твою смерть он оплакал
Не женским стенаньем, а яростью всей.
Он помнит твой запах — тимьян и оракул,
И липкость священных смолистых мастей,
Что лекарь Махаон лил в страшную рану.
Он помнит тепло твоих пальцев сухих,
Которым подобен я ныне бурьяну,
Один средь живых, средь героев слепых.
Любовь? Да, любовь. Та, что выше постели,
Что Платон воспел через тысячи лет.
Вы вместе в пыли колесницы сидели,
Делили один на двоих менос-бед.

«Ступай, совоокая! — шепчет герой,
И кожа шершава под белой хламидой. —
Я знаю твой дар. Он зовется игрой.
Ты просишь меня стать безвестной планидой,
Бесплодной оливой у края земли,
Чтоб Лето и Мойры пряли мне пряжу?
Чтоб кости мои черви мрачные жгли
В земле, позабыв про отвагу и кражу
Священного Лика Паллады Троянской?
Нет, теа! Не трогай открытую грудь!
Пусть буду я пищей для стаи троянской,
Но дай мне хотя бы уснуть. Отдохнуть».

И рядом беззвучно является Гера,
Царица богов, чье запястье в рубцах.
Она презирает Приама-скитальца,
Ей сладок предсмертный ахейский размах.
За ней семенит золотая химера —
Вестница Зевса, таящая страх.
Отец-Громовержец сегодня нейтрален,
Он весы подвесил над черной землей:
На левой — песок, что для гроба реален,
На правой — бессмертье под мертвой звездой.

Он встал. И шагнул из-под тени навеса.
И солнце лизнуло нагие ступни.
От них исходила тяжелая взвесь, а
Земля принимала живые огни.
Он крикнул. И звук был подобен раскату,
Что рушит циклоповых башен гранит.
И дрогнула твердь, подчиняясь набату,
И вздрогнул в эфире смеющийся Крит.

Он выбрал. Где слава воняет кострищем,
Где славное имя сгорит за три дня.
Но только в огне мы себя не поищем,
Мы станем живыми, весь ужас ценя.
Пусть сестры-Эринии плачут над морем,
Пусть Керы кружат над моей головой.
Мы встретимся снова, мой брат, очень скоро,
Под сумрачным сводом обители той,
Где бродят лишь тени, забывшие тело,
Где Стикс омывает крутые брега.
Ты ждал меня долго. Душа не истлела.
Прощайте. Я сделал навстречу шага.

Скрипит сыромятный ремень упряжи туго,
Горячая бронза целует висок.
Идет Пелидес убивать свою скуку,
Вплетая судьбу в роковой ремешок.

Справочный аппарат стиха:

Фронисис (phronesis) — древнегреческая добродетель практической мудрости, которой особенно покровительствовала Афина.
Менос (menos) — божественная ярость, жизненная сила или боевой дух, который герои получают от богов.
Теа (thea) — обращение «богиня».
Эринии и Керы — древние хтонические божества мести и смертоносных демонов соответственно.
Гекатомба — масштабное жертвоприношение (изначально сто быков), запах которого наполняет греческий лагерь.