Спасибо за ветер

Ла Лэй* не знала сперва, как обращаться к той, которую боготворила. С одной стороны, она была везде, но, с другой стороны, ни в каком конкретном месте её не было. Её можно было почувствовать, ведь она была ветром, а ветер был ею; но в то же время остановить её, скажем, для беседы, или для выражения благодарности, или для реверанса, пусть даже издали, не представлялось Ла Лэй возможным. Ведь если в эту секунду она здесь, а ты замешкалась, решая, как поизящней её приветствовать, то — гляди-ка! — в следующую секунду её и след простыл; и ты остаёшься стоять, задрав голову то ли к своему балкону, то ли к небу, и только простыни на верёвках, которые мама развесила с утра, простыни мамины то раздуваются, то опадают, словно на свой простынный манер проделывают сложнейшую дыхательную гимнастику.

К слову сказать, Ла Лэй не любила, когда мама перегибалась через перила балкона, развешивая бельё. Она всегда, когда могла, выходила с мамой на балкон и держала её изо всех сил, пока она там стояла, перегнувшись. Ла Лэй боялась, что мама улетит однажды, задумавшись о чём-то своём или перегнувшись чуточку сильнее, чем было нужно, ведь мама никогда ничего не боялась. Она понимала, что маму не смогли бы удержать даже эти разноцветные прищепки, которые на первый взгляд казались такими надёжными; поэтому, обнимая её на балконе, Ла Лэй старалась, чтобы объятие было крепким-крепким, и ещё крепче, и ещё.

Однажды мама всё равно улетела, но это была уже совсем другая история, история взрослой Ла Лэй, когда она вдруг поняла: чтобы улететь вместе с ветром, совсем не обязательно стоять на балконе, ну да ладно, всё это Ла Лэй поняла уже потом.

Но пока она держала маму и мама смеялась, мир Ла Лэй пребывал в целости и сохранности; и Ойя налетала со смехом, во всяком случае, самой Ла Лэй всегда хотелось смеяться от счастья, когда Ойя была рядом. Ойя никогда не хотела зла, ведь в конце концов она была просто ветром, вечно юным, полным желаний и томлений расцветающей жизни, ветром, наполненным ароматом заморских цветов и морской соли. Иногда она злилась, да, Ла Лэй это признавала, но злилась не настолько, чтобы сделать что-то по-настоящему плохое. Тогда, в детстве и в юности, было только счастье, и Ойя несла его в себе, она всегда его приносила, счастье было дыханием, и даже простыни, развешанные мамой на верёвках, это знали, и двигались вместе с Ойя вверх-вниз, вверх-вниз, вдох-выдох, вдох-выдох, счастье вверх — счастье вниз, вверх-вниз, счастье-счастье…

Ла Лэй тогда ещё не знала никаких волшебных слов, кроме «спасибо» и «простите, мне очень жаль», но однажды другие волшебные слова то ли приснились ей, то ли спустились к ней с неба по серебряной тонюсенькой верёвочке; вряд ли она сочинила их сама, они просто появились у неё в голове, и она потом была очень рада, что успела их записать. Слова эти были для Ойя, «Ойя!» повторяла Ла Лэй часто, очень часто. Она и сама не знала, почему так часто звала её, разве это нормально, так часто звать ветер по имени, и вообще звать ветер? Мама смеялась, Ойя смеялась, Ла Лэй была счастлива, очень счастлива, стоя на том углу, где начиналась их улица и где всегда можно было встретить Ойя; или стоя рядом с мамой на балконе, хотя на балконе, что уж там скрывать, на балконе ей всегда бывало чуточку страшно именно потому, что мама её была абсолютно бесстрашной. Ведь могла мама перегнуться через перила чуточку сильнее, чем нужно? Поэтому Ла Лэй держала её крепко, очень крепко, и ещё крепче — всегда.


Слова-обращение к Ойя

(Те самые, которые спустились к Ла Лэй по серебряной верёвочке, были ею записаны, а впоследствии дополнены и немного изменены)

Ойя!

Милая старшая сестра моя,
дарящая неимоверное блаженство и восхитительное чувство освобождения!
Несравненная, благоуханная!
Та, что сопровождает меня
на всех путях.
Та, что дарит радость,
лишь прикоснувшись.
Позволь мне думать и чувствовать,
что я близка и дорога Тебе,
о, Драгоценная.
Прими мою благодарность,
восхищение и благословение.
Я люблю Тебя.
Спасибо за всё.


* Полное имя Ло Ла Лэй