Минотавр. Критский Минотариус

В медвяном сумраке, где пахнет миррой,
Смолой пихтовой, серой и златом,
Где эхо вторит арфам среброструнным
И гулким, тяжким бронзовым раскатам,
Царица Пасифая на ложе
Из шкур пантерьих ждет в глухой ночи.
Ей Зевс-Кронид не страшен. Ей дороже
Луны белейшей млечные лучи.

Богиня ль, смертная — ей все едино,
Когда под своды Кносского дворца
К ней входит быкоглавый муж из дыма,
Посланник гневного ее отца.
Скрежещут о базальт его копыта,
Шипит оливковое масло в трех лампадах,
Вином фалернским мрамор весь облиты,
И ветер веет пряным ароматом
От кипарисов. Тяжела длань бога,
Что ныне принял облик ярый тура.
Земля дрожит от каждого их вздоха,
Трещит атлас имперской шевры хмуро.

Ты помнишь, Гелиос, титан надменный,
Чей лик слепит глаза богам Олимпа?
Как ты, презрев запрет sophrosyne (благоразумия),
Взошел на колесницу слишком рано?
За дерзость ту твой сын, Фаэтон несчастный,
Был сброшен в Эридан ударом перуна.
А дочь твоя царица? В час ненастный
Она вкусила семя Эпиметея-Пандора:
В закрытом пифосе таилась язва страсти,
Болезнь небесной, пагубной коросты.
Забыла Гера про свои напасти,
Увидев эти роковые версты.

Отец ее, сам Панхрон-громовержец,
Чье слово сотрясает твердь земную,
Кто низверг братьев-Титанов в безбрежный,
Пропахший солью Тартар ледяную,
Теперь бессилен. Страсть к лесному зверю
Сковала разум дочери безумной.
Он слышит стук рогов сквозь кносскую дверь,
Дрожа от ревности благоразумной.
О фактах вспомни: как он сверг Урана,
Отца родного, острым кремневым серпом!
Как пил нектар, врачуя эту рану,
Под золотым, невыносимым тропом!
Но перед чарами Луны-Царицы бледной,
Перед проклятьем хитрого Гермеса,
Стоял тиран, как путник бездорожный,
Забыв свой гром у темного навеса.

А ты, мой тур! Рогатый Дионисий!
Вакх буйнолицый, пьяный от муската!
Твой тирс увенчан гроздьями oinos'а,
Твои менады рвут быка и брата.
Ты дал царице сок плюща и мяты,
И дикий бык сошел с утесов Иды.
Сплелись в экстазе боги и пенаты,
Поправ Олимпа строгие обиды.
Факты твои — вино, что гонит горе,
Твой тирс, змеей обвивший жезл Ареса,
Твой венчик из плюща на влажном взоре,
И шкура рысья вместо полонеза.
Ты знаешь тайну sparagmos (ритуального разрывания) —
Рвать плоть живую ради высшей сути.
И вот теперь, забыв богов стенанья,
Ты тонешь в человеческой минуте.

Скольжи по шелку смуглыми боками,
Чья шерсть груба, как первозданный волос.
Коснись меня раздвоенным копытами,
Почувствуй мой ответный жаркий голос!
Я осязаю запах влажной глины,
Навоза, пота, крови и тимьяна...
Мы здесь одни. Лишь тени-исполины
Следят за нами из-за океана.
Пусть Афродита, чей престол — в розарии,
Где вечно длится брачный гимн Эрота,
Смеется нам. Мы выше их истории,
Нам слаще меда горькая работа.

Мой милый монстр, плод святотатства страшный,
Младенец-Астерий, чья люлька будет — Лабиринт!
Наш грех для эллинов — позор вчерашний,
Для нас же — вечности гранитный фолиант.
Там, во дворце, сплетенном Дедалом,
Где нить Ариадны вспыхнет алым светом,
Наш отпрыск станет чудищем бывалым,
Неузнанным никем зимой и летом.
Но этой ночью, пахнущей анисом,
Озвученной лишь нашим общим ревом,
Мы дышим рядом. Под лазурным ризом
Олимп застыл, сраженный этим словом.

Эй, Посейдон, трезубцем воду мучай!
Метай своих касаток в Критский берег!
Здесь, на тахте, сгущается тягучий,
Медовый миг божественных истерик.
И только старый хром, кузнец Гефест,
Склонившись над узором лабиринта,
Вплетает в бронзу этот жуткий жест —
Любовь быка и женственного спринта...