Медуза Горгона

Вонзи, о Эрос, острую акиду
В холодный мрамор олимпийских вежд!
Я эту древнегреческую обиду
Сплету в венок из яростных надежд.

Соленой пылью пахнет колесница,
Где Зевс-Кронид свой правит суд и гнев.
Но смертной деве выпало родиться,
От ласк его на миг осоловев.

Афину вспомни! В гневе Паллада
(Обида жжет божественную грудь)
Не меч дала — змеиная рассада
Вплелась в косу, пресекши к жизни путь.

Из трех сестер она одна — бессмертна,
Две Форкид-старших тлен забрал во тьму.
Ее краса была лазурью спета,
Теперь подобна смерти самому.

Шипенье змей сливается со звоном
Бубенцов Афины в черной синеве.
И тянет от волос сухим полынным склоном,
Углем сожженным в жертвенном костре.
На языке — вкус йода, серы, меди,
И липкий страх ползет по позвонкам.
Крыло летучей мыши треплет ветер,
Подобно погребальным лепесткам.

Она идет. Песчаник под стопою
Хрустит, как пересушенный миндаль.
Тяжелый плащ волочится змеёю,
Впиваясь в кожу, источая сталь.
Ее касанье — холод склепа Кроноса,
Могильный мрак, где нет ни звезд, ни лун.
И плавится гранит Парфенона,
Ловя ее случайный поцелуй.

Когда-то Посейдон в тени оливы
Сжимал ее нагое белое плечо...
Теперь лишь аспид, скользкий и брадивый,
Целует шею влажно и горячо.

А где-то там, за вспененною Эвксиной,
Где Дионис спускается с холмов,
Персей плывет над бездною пустынной,
Послушный воле сумрачных богов.
Он видит лик не в бронзовом зерцале —
В щите сверкает выпуклая медь, —
Чтоб очи девы парня не пронзали
Способностью живое каменеть.

Он слышит свист Харибды в темном горле,
Скрежещущий зубов драконий хруст.
А кожа Горгоны шершава, словно корни
Платанов, что растут у скорбных уст.
И капли пота на змеиной коже
Горчат, как сок цикуты луговой.
Она сама себе страшней и строже,
Замкнувшись в чешуе своей живой.

Серпом адамантовым взмах короткий,
Струится ихор, черный, точно смоль.
И стихло всё. Лишь вздох печальный, кроткий
Уколет сердце, притупляя боль.
Летит глава... Но веки смежены в усладе,
На мертвых устах — предсмертная истома.
Она любила бога при параде,
А умерла без стона и без грома.

Из красной раны, хлынувшей потоком,
Взмыл сын ее — Пегас, крылатый конь,
И Хрисаор встал с золотым широким боком,
Сжав золотой, карающий огонь.

Персей несет трофей сквозь пыль и копоть,
Чтобы спасти Андромеду свою.
Но мне дано ту каменную пропасть
Оплакать здесь, в аттическом краю.

Любить чудовище? О да, мой эллин строгий!
Но разве дар Афродити — не тот?
Среди богов, чьи помыслы убоги,
Кто любит так, как эта дева ждет?
Ей нужен был не щит, не шлем Аида,
Не серп титана, режущий судьбу.
А просто ночь. И нежность. И Киприда,
Что разрешила смертную мольбу.

Пусть мир застыл. Пусть пеплос рвет Борей.
Я пью до дна трагедию твою:
Нет ничего мучительней и горше
Любви, подобной острию в раю.