От Колобка до богомолова

Предисловие:
недавно посмотрела современную сказку про Колобка.
И вот какие мысли меня посетили.

 От Колобка и до Богомолова: Как современная культура разваливает истинные  ценности, опошляя  смыслы, и почему мы разучились чувствовать

Современная российская культура переживает странный тектонический сдвиг. На одном полюсе — в массовом кинематографе — классический, некогда безобидный сказочный Колобок вдруг превращается в дерзкого, зубастого лесного разбойника, «съедобного Венома» с повадками хитреца и обманщика. На другом полюсе — в интеллектуальном театре — режиссер Константин Богомолов с хирургическим цинизмом препарирует Чехова и Островского, выворачивая наизнанку благородные порывы классических героев и обнажая их скрытый эгоизм.
На первый взгляд, это абсолютно разные явления: кассовый семейный аттракцион и элитарная провокация. Но корень у них один. Современные авторы объявили войну идеализированному гуманизму. Происходит масштабное разрушение  мифа — от народной сказки до литературной классики. Нам заявляют: мир жесток, несправедлив и сложен, а значит, и герои обязаны быть агрессивными, колючими и неидеальными.
Однако в этой погоне за «реализмом» искусство наступило на собственные грабли. Веками культура развивалась по вектору от простого к сложному, утончая человеческие чувства. Сегодня же мы наблюдаем обратный процесс. Вводя в действие агрессивных, циничных персонажей, авторы парадоксальным образом получают не думающего, а глубоко примитивизированного зрителя.

Замысел творцов понятен и даже отчасти благороден. Они пытаются уйти от стерильной, рафинированной советской цензуры, которая превращала народные сказки в сугубо поучительные истории, а классику — в монументальные памятники. В конце концов, подлинный фольклор всегда был мрачнее и суровее: Баба-Яга изначально не была комичной старушкой, а Колобок — это эгоистичный беглец. Воспитанные на голливудской культуре антигероев (от Шрека до Венома), современные режиссеры пытаются добавить персонажам психологического объема через их «теневые», темные стороны.
Но здесь и кроется главная подмена. В подлинно сложном искусстве агрессия героя — это всегда вершина айсберга, результат глубочайшей внутренней драмы и экзистенциального тупика, как у Раскольникова или Гамлета. Чтобы понять такого персонажа, зритель должен проделать колоссальную внутреннюю работу.
В обществе потребления этот сложный механизм заменили дешевым полуфабрикатом. Вместо подлинного психологического объема авторы берут лишь внешние атрибуты «сложности»: грубость, наглость, сарказм и эпатаж. Колобок хамит, потому что это динамично и смешно. Герои Богомолова циничны, потому что это модно и создает необходимый градус скандала. Внешний бунт оборачивается пустотой. Зритель легко считывает этот поверхностный глянец, воспринимая его как чистый аттракцион, а мозг и сердце в этот момент остаются полностью выключенными. Великая попытка «усложнить» искусство привела лишь к тому, что сложность превратилась в коммерческий бренд.

Современная индустрия впечатлений существует в условиях жесточайшего дефицита человеческого внимания. Театр и кинематограф больше не конкурируют друг с другом — они конкурируют с бесконечной лентой коротких видео, социальными сетями и всплывающими уведомлениями в смартфонах. Чтобы удержать зрителя в кресле, искусство вынуждено переходить на язык быстрых, грубых раздражителей.
Происходит вынужденный отказ от тонких полутонов. Зачем выстраивать сложнейшую психологическую дуэль между персонажами, если можно заставить их кричать, драться или раздеваться на сцене? Вместо мхатовских пауз, в которых раньше рождались смыслы, зрителю предлагают безостановочный экшен, шок-контент и агрессию.
Этот процесс наносит страшный удар по восприятию. Мозг человека реагирует на такие стимулы чисто биологически: выбросом адреналина, нервным смехом или испугом. Но интеллектуального или эмоционального насыщения не происходит. Это чистая физиология, культурный фастфуд. Регулярно потребляя такой продукт, публика стремительно теряет навык воспринимать длинные, тихие и сложные истории. Зритель, приученный к постоянным визуальным и эмоциональным пощечинам, на тонкой психологической драме начинает банально скучать и тянуться к телефону. Агрессивный персонаж на экране или сцене не включает критическое мышление зрителя — он просто бомбардирует его рецепторы, заставляя потреблять зрелище на автопилоте.

Именно здесь мы подходим к главной потере современного искусства — исчезновению катарсиса. По Аристотелю, катарсис — это высшая цель трагедии, душевное очищение, которое человек проживает через сострадание и страх. Катарсис — это тяжелый, но исцеляющий опыт, который меняет человека. Выходя из зала после настоящего потрясения, зритель должен хотеть молчать, думать и переосмыслять свою жизнь.
Но в обществе потребления катарсис стал экономически невыгоден. Индустрии развлечений не нужен глубоко задумавшийся, ушедший в себя человек. Ей нужен идеальный потребитель — тот, кто выйдет из зала с легким чувством «было круто!», сразу же зайдет в ресторан, а на следующий день купит билет на новое шоу. Поэтому подлинное очищение заменили суррогатом — «катарсисом-лайт». Это безопасный, стерильный аттракцион: мы щекочем нервы цинизмом в театре или наглостью Колобка в кино, но наше сердце остается абсолютно нетронутым.
Более того, катарсис принципиально невозможен без эмпатии — способности подключиться к чужой боли. А радикальный современный театр сознательно выстраивает между сценой и залом глухую стену из постиронии и отчуждения.(Постирония — это такой способ общения или юмора, когда человек говорит абсолютно искренне, но делает это так нарочито и странно, что окружающие не понимают: он шутит или говорит всерьёз.) Более того, режиссер больше не сострадает человеку, он с брезгливой ухмылкой препарирует его пороки, транслируя мысль: «Посмотрите, как ничтожен и зол этот мир». Мы не подключаемся к героям Богомолова, мы смотрим на них как на насекомых под микроскопом. Но без сопереживания нет боли, а без боли нет и очищения от неё. Искусство превратилось в конвейер по утилизации смыслов: общество потребления способно переварить, обесценить и превратить в коммерческий продукт любую жестокость и любой бунт.

Главная трагедия этой культурной инволюции заключается в том, что в выстроенном «обществе комфорта и цинизма» окончательно исчезает почва для пассионарности. Пассионарные личности — люди, ведомые большой созидательной идеей, готовые жертвовать собой ради высших ценностей — просто не способны выжить в духовно стерильной среде. Система тотального потребления, вооруженная постиронией, мгновенно высмеивает и обесценивает любой искренний порыв. Тот, кто сегодня пытается говорить о высоком, о подлинной доброте или справедливости без циничной ухмылки, рискует быть объявленным либо опасным фанатиком, либо безнадежным глупцом. Искусство, разучившееся сострадать, больше не способно зажигать сердца и рождать героев. Оно способно лишь штамповать потребителей впечатлений.
И всё же, высшая цель искусства никуда не исчезла — она просто ушла в подполье. Сегодня общество потребления способно переварить и забыть любую форму громкого эпатажа, любую агрессию и любой коммерческий бунт, потому что к ним все привыкли. Но есть вещь, против которой у этой системы нет иммунитета. Это новая искренность.
Сегодня самый мощный, по-настоящему пассионарный шок у думающего зрителя вызывает не мат, не голые тела на сцене и не злые сказочные персонажи. Нас пугает и одновременно восхищает простая, тихая, обнаженная человеческая искренность. Настоящий катарсис переместился с многомиллионных блокбастеров и громких столичных премьер в зону «партизанского» искусства: в маленькие камерные театры, на показы независимых режиссеров, на страницы честных книг. Туда, где автор  говорит с человеком один на один, глаза в глаза.
Культура потребления будет и дальше пытаться превратить мир в удобный аттракцион, где все чувства имитируются. Но до тех пор, пока зритель приходит в зал не просто «потреблять», а сопереживать и думать, у искусства остается шанс вернуть свою великую очищающую силу. От Колобка и до Богомолова путь оказался дорогой вниз, к упрощению. Но там, где заканчиваются коммерческие иллюзии, всегда начинается путь назад — к человеку.

Но всё же здесь стОит поставить главный, открытый знак вопроса. Способен ли современный человек в своей массе совершить это сверхусилие и перестроить собственные мозги? Или точка невозврата уже пройдена, клиповое мышление победило окончательно, и массовый зритель навсегда останется в сытом, комфортном небытии, где вместо катарсиса ему достаточно зубастого Колобка? Ответ на этот вопрос искусству еще только предстоит дать. Если, конечно, будет кому этот ответ слушать...