Быт олимпийцев

Зевс отложил перуны, сбросив громы,
Сменил эгиду на потертый хлен.
Вдыхает запах плесени и комы
Сырого камня. В мрамор впаян тлен.
Он утомлен от вечного совета:
Опять Арес в крови, опять раздор.
А память жжется: помнит он Ио,
Ее мычанье, слепоту и мор.

Гера плетет асфоделевой нитью
Узор для новой свадебной фаты.
Она бредет невидимой соитью
За смертной девой до ночной черты.
Завидует морщинке у запястья,
Седому волоску на голове.
Как сладок им короткий век несчастья!
Как больно жить в нетленной синеве!

«Мой брат, мой муж, оставь свои забавы, —
Шипит она, поправив кисею. —
Твои орлы сегодня нелукавы,
Я твой престол унылый узнаю.
Ты пил из губ Семелы пьяный пламень,
Оставив горсть горячего угля…»
На плитах остывает лунный камень,
От сквозняка поскрипывают петли,
И каплет в медный таз густая слизь —
Похлебка Леты, поданная вниз.

Вдали, где плещет Кастальский исток,
Где Пифон сгнил в змеиной колыбели,
Страдает Феб. Бессмертья давний срок
Ему страшней отравленных ущелий.
Он тронул струны золотой кифары,
Пытаясь взять мучительный минор,
Но звук фальшивый лопнул, как тиары
Разбитых нимф. Ему претит хор гор.
О, скука быть извечно молодым,
Когда душа изъедена цинизмом!
Касаться форм божественно-сухим,
Не опаленным плотским магнетизмом.

Но входит Эрос, смазав лук смолой
(Не той, что плавит бронзовые латы),
И шепчет Гере: «Старости самой
Боятся лишь бессмертные кастраты.
Морщины — это карта всех побед,
Что одержала ночью Андромаха».
И вспыхнул в диадеме бледный свет,
И прогремел в груди верховной страхом
Живой любви — отчаянной, земной,
С возможностью проститься с красотой.

Она глядит на спящего супруга,
На пепел в прядях золотых волос.
А первый седины немой вопрос.
Любовь — когда ты можешь стать калекой,
Склероз нажить, согнуться пополам,
Когда прощанье станет ипотекой,
Разбитой пополам напополам.

А Феб целует нимфу Дафну в темя.
Она — трава, но дышит тяжело.
И пахнет лето брошенное всеми
Раздавленным лавровым ремеслом.