Морские пилигримы

Над бухтой ночь качала фонари, 
И порт гремел цепями, как острог. 
Три моряка стояли у двери, 
За коей начинался их восток.

Их было трое. А четвёртым — море: 
Без возраста, без дома, без родни. 
Оно сулило каждому по воле, 
Но цену обещало им в пути.

В Бомбее утро пахло шафраном, 
Базар кипел, как медный котелок. 
Там маг торговал попутным ураганом 
И ветром набивал пустой мешок.

Под звуки флейт покачивались кобры, 
В садах темнели бронзовые львы. 
А трое шли — беспечны и бездомны, 
Богаче всех владык земли.

За ними оставались шум и копоть, 
Хмельной базар, дворцы и нищета. 
И море начинало тихо хлопать 
Ладонью волн о чёрные борта.

Баб-эль-Мандеб дохнул песчаным зноем — 
Там ветер был безжалостен и сух. 
Два материка сходились к водопою, 
Где древний страх таился между двух.

Там Азия встречалась с Африкой упрямой, 
Сверкали молний лезвия вдали. 
И ночь висела низко над волнами, 
Как парус неизвестной им земли.

В трюме ворчали крысы и бочонки, 
На мачтах звёзды путали следы. 
А боцман говорил, смолив верёвку: 
«Не верьте морю, дети, до беды.

Оно сперва отдаст вам все просторы, 
Все гавани распахнутся пред ним, 
Но в срок предъявит старые поборы — 
И юность станет платежом морским».

Они прошли Врата Печали ночью, 
Когда заря белела за кормой. 
Один шутил, другой был молчалив, 
А третий всё поглядывал домой.

Из пены встал Кейптаун перед ними, 
Над ним гора держала облака. 
Туман полз тяжело по горным спинам, 
И ветер рвал чулки у маяка.

В таверне у обветренной ограды 
Старуха им гадала на вине: 
«Один получит славу как награду, 
Другой найдёт погибель в глубине.

А третий будет странствовать по свету, 
Меняя флаг, возлюбленных и кров, 
И лишь под старость выучит примету, 
По коей узнаётся дом без слов».

Они смеялись. Молодость не верит 
Ни картам, ни гаданьям, ни смертям. 
Она любую вечность милей мерит 
Коротким расстоянием к снастям.

Потом пылал закат над Рио-Гранде, 
Чернели пальмы в дымчатой дали. 
Там ночь сходила в праздничном наряде 
К огням кафе, зажжённым у земли.

Там танго плыло медленно и строго, 
Скрипач смычком раскачивал прибой. 
Казалось, в мире нет иной дороги, 
Которая не привела б домой.

Там девушка вела в танце матроса, 
Как будто бы по палубе в грозу. 
Она не задавала им вопросов, 
Не прятала улыбку и слезу.

«Вернёшься?» — лишь спросила на рассвете. 
Он поглядел на дымчатый простор: 
«Мы все вернёмся, если есть на свете 
Причал, который помнит до сих пор».

А дальше океан лежал огромный, 
Дельфины шли за судном по пятам. 
И месяц, словно счетовод бессонный, 
Считал долги, отпущенные им.

В Сингапуре ливень бил по крышам, 
Каналы отражали свет реклам. 
Дрожали джонки, и всё громче, выше 
Прибой взбегал по каменным ступеням.

Там пахли смолы, пряности и кофе, 
Чадили угли, плавился закат. 
И каждый дом стоял, как яркий иероглиф, 
Который море не могло прочитать.

Там мальчик им продал конька морского, 
Вырезанного тонко из кости: 
«Он приведёт вас к берегу родному, 
Когда не станет компаса в пути».

Матросы усмехнулись: «Что за сказки!» — 
Но талисман припрятали в ларце. 
Так самые отчаянные часто 
Хранят клочок надежды и в конце.

В Нагасаки дождь прошёл над садом, 
Фонарь качался в сумеречной мгле. 
Там девушка жила с портовым складом 
По соседству, в домике на скале.

Она умела птиц из тонкой рисовой 
Бумаги делать, складывая лист. 
А город спал под крышей кипарисовой, 
И в тёмной бухте ветер был речист.

Одну из птиц она вручила младшему: 
«Не дай ей затеряться средь морей. 
Пускай напомнит сердцу одичавшему, 
Что берег есть у всяких кораблей».

Он не давал ни клятв, ни обещания, 
Лишь спрятал птицу бережно в кисет. 
Бывает: мимолётное прощание 
Не меркнет дольше самых долгих лет.

И снова море распахнуло двери, 
Рассвет зажёг зелёную волну. 
Они не знали, что найдут, что потеряют 
И кто из них увидит вновь страну.

Года текли. Седели океаны, 
Ржавели цепи, паруса и сны. 
Одних влекли заморские туманы, 
Других удерживали берега.

Один обрёл и орден, и увечье, 
Другой пропал в неведомой дали. 
А третий в час, назначенный под вечер, 
Вернулся в порт на  краю земли.

Он нёс конька, бумажную фигурку 
И карту, истертую в пути. 
И каждый порт, базар и переулок 
На ней сумел по памяти найти.

Бомбей сиял сквозь шафранный морок, 
Кейптаун плыл в седой пелене, 
А Сингапур мерцал узором мокрым, 
И Нагасаки грезил в тишине.

Вновь Рио-Гранде вспыхивал зарёю, 
Пролив ревел у каменных теснин. 
И двое шли незримо за спиною 
Того, кто возвратился к ним один.

Он понял всё, войдя в родную гавань: 
Дорога не кончается вдали. 
Мы странствуем не для заморской славы — 
Мы ищем путь обратно до земли.

И если мир действительно округлый 
И всякий след когда-нибудь замкнёт, 
То море нас уводит не в разлуку — 
Оно кружным путём домой ведёт.