Событийные карусели

Как вспоминается Москва — проявляется оскал.
Чего и сколько ни искал я в ней, рыскал и скакал
От юга и до севера, от запада — к востоку, вот на сколько.
Вот настойка, после — джин. Проебался ведь, скажи?
Только строки, только в стойке я и жил,
Что тросы Живописного моста — не прочнее моих жил.
Оляповатую историю, как все мне расскажи,
Которую вчерашним вечером из лжи сложил. Я жду.

У кого-то рушится жизнь, у меня рушиться нечему,
С кем был плечом к плечу — для меня предалИсь предательства бичу.
И заметками не певчими, что меня не излечат,
Заполню свою гробоподобную коморку мрачным вечером.

Со всем волеизъявлением более-менее преодолел годы немения за иного неимением,
С фальшивым прозрением вглядываться в помутнения, стерпеть уязвления совести в самоглумлении.

Но в этот раз я не заплачу, с собой старым сплочён и что-то значу,
Пусть в очередной раз я озадачен, но дам себе сегодняшнему сдачи,
Оплеухой отрезвительной, пощёчиной крайне смачной.

А за дерзкие насмехания над адом
Нас распихают не по палатам —
— А по моргам, где хмурый патологоанатом,
Нас разрезая, и глазом не моргнёт, не дрогнет.

Тогда себе припомним ****юковский пыл и прыть,
Эхом по опустевшим коридорам пронесётся
Издевательский тон судьбы, что не забыть.
И землёй затмится Солнце, ведь труп стоит зарыть.
Как за шквальный, ярый ветер, за себя ни в коем не в ответе,
Пусть мне рок судьбы определения наметил, но я миную все пределы эти.
Ощущений больше чем секунд, которые считаю в ожидании, когда мне уже голову отсекут.
А спасения ждать откуда? Нет, меня похоронный саван в себя укутал.

Со своими страданиями показательными ходил смерти относительно по касательной,
Её, как от скальпеля, порезы казались мне ласкательными,
Но я не забываю, что всё иносказательно, осознаваясь в вечернем омуте затемно.

Не выходи из комнаты, тело оставь бытием исколотым в поисках искомого,
И сколько там жертв с надрывом на одры возложить предстоит,
У коих чёрно-мраморный, монументальный монолит стоит.
Постепенно, с опъянением, уменьшается уязвление звеньев личностных,
С озверением исторгать откровения и извинения, не видя себя в иных.

Я не знаю, что делать и куда себя деть, во что на завтрашний день себя одеть,
Как поступить и где быть, чему противостоять и кому себя отдать.
Что употребить, а чего лучше не стоит, и как назло о праведности каждый первый вторит.

Придаток дней минувших, увядших тщедушно, чудовищно голоден до ваших радуший.
Со своей нервной системой порушенной седативами отужинал и канул в уединении,
Лишь в царстве сновидений небытие без соблюдений, в карусели злодеяний и бескорыстных жестов,
В гомоне торжеств и стонов жертв, отсчёт потерь в непроглядной темени, поодаль от людей.

Одно радует — когда-нибудь подохну, скорее всего в нищете,
И будет некому вынести тело моё на щите,
При жизни отторгался от всего зашуганно в защите,
В череде постоянных развязываний и зашитий.

А в финальный бы аккорд, умереть, как закоченный наркот,
Изничтожиться до частицы, стать пылью под коммунальной половицей.
Сбежать с бала на тонущий борт, стать иловым осадком, что таит в себе прохладный грот.
И надобности нет проститься, лишь земле предаться в дней нескончаемой веренице.