Постоянно

В каждом завтра — лишь "Тошнота" Сартра,
В каждой ночи бесонной — "непокой" Пессоа,
В каждом сейчас — омерзительный экстаз от "Мрака твоих глаз",
И в минувшем каждом, бездонная меня изнуряет жажда.


В каждой повседневной мизансцене любой отыгрыш заранее обесценен,
Бесцельный поиск исцелительной панацеи с безразличием на лице,
А нужной дозы мне не даст фармацевт.
Я в этой мороси отсырел, как томик Рембо, забытый на лавочке в сквере,
Как влажные зёрна в заточении плевел.
Как томик Гумилёва, плесенью обмалёванный на библеотечном чердаке,
Где в ограниченном чертоге от всех таится "Чёрный человек".


С каждым тусклым сентябрьским рассветом всё меньше существовует лето.
С каждым весенним раскалённым закатом всё дальше за спиной грома раскаты.
И
Растворялись звёзды с небосводом, неоном мегаполиса, как ингибиторы в стакане Уолесса,
Сомнительный сюжет кольцуется Уроборосом, а белизна листа для меня бездонней космоса.
Под набат циферблата безмолвно молимся в сырых стенах Болеполиса,
А сокровенное и не припомнится.


А мир — мёртвой зоной точно с образов и слов Масодова рисован,
Если распяться, то тяжесть станет невесома.
Каждое откровение — как предсмертное, со страхами несметными,
Все снимки прошлого стали бесцветными, ежесекундно выжигаясь ярости рассветами.
Всё заветное останется безответным этой ночью ветренной,
И ты тоже меня покинешь, наверное...
Наверное смогу тебя забыть, но наверное!
И если это не письмо посмертное.
А рюмочный пьяный перезвон мне перекрывает перекличный клокот колоколен,
Как и всем, кто проклят и к обратному безмолвно склонен.


В каждом сегодня не исповедима стизя Господня,
Длань которого в стигматы вбивает колья,
Под которым изуверская разверзлась скотобойня.
Спой мне стонами сонату инфернальную, из под савана снежного лёгкою марляю,
Мы хоть и в центре, но
«Встретились на кольцевой, а разошлись на радиальной», идеально.


Тучи шепчут моросью куплеты Хоруса в уличной морози, со сквозняком витая вспышкой голоса
Незримого образа,
Постепенно тАющего от рассвета всерасцветающего, за собой тьму таящего, раскалённым градиентом нарастающего,
Та — неумолимо поглащает его, и меня тем прильщая.


Петербург — как с очерков Михаила Германа: гранит, покрытый мглой белёсой,
Под инкрустрирацией звёзд купороса, с лаской полируясь дланью вёсен.
В нём каждый стужий зимний вечер, обшитый бахромою бархатной тумана,
Напоминает Антверпен беспечный — от закромов загробных и до храмов.
Скитаясь сквозь вьюги и бураны Данбаром, в повседневных ритуалах мерещились развалины Равинагара,
Реальность прожигалась насквозь от раскала и, плавясь, растеклась каскадами.
Размывая рамки заключения
Прошёл через "Двери восприятия" до прочтения: безразличному человеку ни к чему предречения,
Отношение к кошмарам без толики почтения — тем интереснее итог всех злоключений.


В общем, в каждом, каждом, каждом, в невозвратимом однажды оставшемся на коже осадком сажи,
Бредя к освобождению в обуянии морящей блажи
Пронзая горизонты сальвадоровских пейзажей что размазанный мираж,
Отражающийся в моих уродливых пассажах.