Меж двух огней и одной швабры

Среда пахла не озоном после вчерашней грозы, а перцем.

Айка сидела на ящике из-под моркови в темном углу раздевалки, раскачиваясь взад-вперед. Телефон она сжимала так, что побелели костяшки. Из динамика доносился искаженный плохой связью плач годовалого ребенка. — Температура... Тридцать девять и два, — шептала она в трубку маме в Бишкек, хотя мама всё слышала и сама плакала там, за тысячи километров. — Мама, я выехать не могу, у меня паспорт переделывают... Терпи, сыночек, терпи... Слезы капали прямо на экран смартфона. Айка их даже не вытирала. Она превратилась в соляной столб горя. Работа встала: рис пересыхал под лампами, рыба ждала нарезки, заказы копились.

Толик метался по цеху как загнанный волк. Он рубил угорь, крутил роллы, отвечал на звонки раздачи и орал на Мелиса одновременно. Его лицо пошло багровыми пятнами от натуги. — Куда ты кладешь имбирь, бегемот?! — ревел он на Мелиса. — Отдельно! В соусник! У гостя аллергия будет! — Толик, дыши, — басил Мелис, пытаясь загородить товарища своим телом от летящей лапши. — Я сам положу. Иди рыбу доделай, руки трясутся уже. Мелис сегодня работал за троих, но делал это с философским спокойствием человека, который понимает: семья далеко, помочь нельзя, значит, надо просто пережить этот день.

Лена заметила пустоту на раздаче первой. Обычно юркая Айка мелькала между столами тенью. Сейчас кухня осиротела без её тихих рук. Лена заглянула в темноту подсобки, увидела сгорбленную фигурку и молча села рядом на перевернутое ведро. Она не стала говорить «всё будет хорошо» или «не плачь». Вместо этого она достала из кармана фартука большое зеленое яблоко, протерла его о плечо и вложила Айке в свободную руку. — Грызи, — просто сказала Лена. — Когда зубы заняты, душа чуть меньше болит. Моя тоже болела, когда маленькой была. Ночами не спала, стены грызла. А потом выросла — и ничего, вон какая красотка стала. Айка подняла на неё красные, заплывшие глаза. Схватила Ленину ладонь грязными пальцами, прижалась к ней мокрой щекой и зарыдала уже беззвучно — в плечо. Это была разрядка. Через десять минут они вышли оттуда вместе. Айка молча встала на свое место. Руки всё еще дрожали, но взгляд стал осмысленным. Рис снова полетел в бамбуковый коврик ровным слоем.

Юля материализовалась в дверях кухни только один раз, окинула взглядом поле боя, хмыкнула: — Работаем, покойники. Если кто упадет — перешагнуть и продолжать. Мне отчет для налоговой закрывать, голова пухнет. И исчезла в офисе, оставив мужчин вариться в собственном соку.

А мужчины решили, что среда — идеальный день для этнографии. Всё началось с Жени-заготовщика. Он стоял над огромной кастрюлей борща (заготовка на завтра) в белом колпаке, сдвинутом набекрень, отчего напоминал безумного профессора кулинарии. — Согласно моим наблюдениям, — громко заявил Женя, помешивая половником говядину. — Традиционный узбекский плов требует семи часов томления. Фируз, ты вчера утверждал, что твой дедушка — хранитель древних рецептов. Почему тогда твоя сумка пахнет дошираком?

Фируз, полировавший витрину до состояния зеркала, медленно обернулся.  — Женя-джан, — голос его стал сладким, как нитка нуги. — Мой дедушка учил: настоящий мужчина должен уметь три вещи: плов, строить дом и заточкой бриться. Хочешь, научу? Начнем с лица. Женя моментально спрятался за кастрюлю.

Джонибек скрипуче рассмеялся,  — Правильно говорит! Ты, Женя, умный слишком. Мозг большой, места для чак-чака нет. А традиции наши знаешь какие? Самый младший всегда моет посуду. Эй, Красавчик! Тебе двадцать один, иди казаны драить, пока мы тут баранину обсуждаем!

Юра-Красавчик, который пытался спасти умирающий салат, поднял свои ангельские глаза: — Джони, если бы мытье посуды прибавляло сантиметров хоть где-нибудь, я бы уже жил в Эрмитаже. Но увы. Кстати, о традициях. Мелис, говорят, если казах съест больше одного казы за ночь, у него хвост вырастает. Правда? Что-то ты сегодня прячешься за ларем...

Огромный Мелис выглянул из-за холодильника. Лицо его было абсолютно серьезным. — Не хвост, Юрок. Совесть растет. От сала. Поэтому я его прячу, чтобы перед людьми не стыдно было. А то приду домой, а там уже две совести сидят, чай пьют. Кухня грохнула. Даже Сергей-пиццер, катавший тесто, заржал так, что мука взлетела белым облаком.

Сергей решил, что раз смеются все, то пора возвращать утраченные позиции ухажёра. Сегодня Лена улыбалась. После истории с Айкой в ней проснулась какая-то мягкая, домашняя женственность, которая сводила сорокатрехлетнего балагура с ума. — Елена Прекрасная! — крикнул он через весь цех, ловко подбрасывая пиццу в воздух. — Вы мне напоминаете мою первую жену! Такая же добрая была. Пока сковородкой не огрела. За дело, правда, но всё равно обидно! Выходите за меня? Буду носить вас на руках от мойки до склада!

Лена звонко рассмеялась, перекрывая гул вытяжки. Впервые за долгое время ей было легко. — Серёж, тебя моя кошка не прокормит. Она у меня диетическая, на нервах сидит. Лучше скажи, почему у тебя пицца квадратная, если коробка круглая? Геометрия рушится! — Это концептуальная пицца! — парировал Сергей. — Для расширения сознания! Квадратное пытаемся засунуть в круглое — метафора нашей жизни!

Вечерело. Заказы схлынули. Дневные дебаты утихли сами собой, сменившись сытой усталостью. Толик обнял Айку за плечи, сунув ей в карман шоколадку «Алёнка». — Держись. Завтра созвонимся с мамой. Всё пройдет.

Сергей подошел к Лене, картинно раскинув руки: — Ну что, звезда моечного цеха? Карета подана. Пойдемте пить портвейн  и смотреть на Большую Медведицу? Лена уже открыла рот, чтобы привычно отшутиться про кота и диван, но её опередили.

Фируз вырос за спиной Сергея внезапно, как скала. Он навис над ним всей своей  массой, положил тяжелую руку Сергею на плечо. Давление стало таким, что у пиццера хрустнули суставы. — Романтика отменяется, шеф-повар, — тихо сказал Фируз. Голос звучал обманчиво спокойно. — У Елены-ханым спина больная от ваших половых тряпок. Ей нужен ортопедический матрас и тишина. А провожать ее буду я.  Понял? Он слегка сжал пальцы. Сергей икнул, посерел лицом и быстро закивал: — Да-да, конечно... Спина... Матрас... Дело святое... Я вообще герань поливать шел... Сергей испарился быстрее, чем остывает эспрессо.

На улице моросил мелкий дождь. Они шли молча до самого подъезда панельной девятиэтажки. Около тяжелой железной двери Фируз остановился. Достал ключи из кармана (она сама дала утром, чтобы он мог починить бачок), открыл замок. — Дальше не пойду, — сказал он, глядя в асфальт.
— Спасибо, Фируз, — Лена шагнула в тускло освещенный подъезд. — Стойте. Она обернулась.

Фируз шагнул следом, захлопывая дверь ногой. Пространство сжалось до размеров телефонной будки. Он взял её лицо в свои огромные ладони — шершавые, пахнущие море продуктами. Прижался лбом к её лбу. — Лена... — выдохнул он ей в губы.

Первый поцелуй случился не романтично, под звездами, а грубо, влажно и невероятно нежно посреди запаха сырого бетона. Он пил её дыхание, прижимая к холодной стене так, словно хотел вдавить в себя, забрать всю её многолетнюю усталость, страх одиночества и эту чертову больную спину. Лена вцепилась в воротник его куртки, отвечая с такой голодной страстью, которой сама от себя не ожидала. Где-то наверху хлопнула дверь, залаяла собака, но они не слышали. Весь мир сузился до горячего рта Фируза и его рук, которые наконец-то перестали бояться делать больно.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Замуж позовешь — приду, — хрипло сказала Лена, поправляя сбившийся платок. — Позову, — серьезно ответил Фируз, размазывая большим пальцем помаду в уголке её губ. — Только сначала кран доделаю. Чтоб напор хороший был.

Он развернулся и пошел вниз по лестнице, насвистывая что-то тягучее и восточное. Лена стояла в подъезде, трогая горящие губы дрожащими пальцами, и впервые за пять лет понимала, что хочет жить дальше. Ради вот этой глупой шутки про напор воды.