Запах корвалола

Вторник начался с запаха корвалола.

Хафиза-уборщица, властительница швабр и повелительница мусорных баков, сегодня напоминала выброшенного на берег кита. Она сидела на перевернутом ведре в раздевалке, тяжело дыша. Лицо цвета баклажана, бисеринки пота на лбу. Пятьдесят лет тучной жизни, помноженные на вчерашний гипертонический криз, прижали её к кафелю сильнее любого начальника.

— Валидол... под язык... — прохрипела она, хватая ртом воздух. — И воды дайте. Только не из-под крана, там хлорка одна...

И кухня замерла. А потом взорвалась хаосом.

Юля вылетала из офиса как снаряд. В руках у неё был тот самый аптечный ящик, который обычно открывают только для санинспекторов. — Так, цыц все! Дыши, Хафизка, дыши, жаба моя ненаглядная! — Юля бухнулась перед ней на колени прямо в мокрый кафель, задрав ей голову и сунув таблетку. — Женя! Воды! Холодной! Толик, дебил, окно открой, пусть сквозняк дует, ей воздуха не хватает! Парвина, уйди отсюда со своими слезами, ты сейчас тут всё затопишь, дышать нечем будет! Юля была в своей стихии. Спасать людей было интереснее, чем варить рис. Сейчас она снова была Богом, но уже милосердным.

Парвина стояла поодаль, прижимая руки к груди, и выла сиреной гражданской обороны: — Ой-бой, умирает! Хафиза-апа, не уходи! Я тебе сейчас «Скорую» вызову! У меня брат врач-гинеколог, он знает, что делать при инсульте! — Она попыталась упасть в обморок сама, но Хусния ловко придержала её за шиворот.

Толик-сушист, ворча себе под нос про «цирк бесплатный», методично выламывал шпингалет на закрашенном окне. Он понимал физику: тяжелый воздух должен уходить вниз, а свежий — заходить сверху.

Женя-заготовщик подошел с пластиковым стаканчиком. Его лицо выражало высшую степень концентрации. — Согласно справочнику фельдшера, при артериальной гипертензии необходим покой и доступ кислорода, — важно заявил он, протягивая воду. — Хафиза-ханум, я могу сделать вам массаж воротниковой зоны? Снимет спазм сосудов. — Отойди, академик, убью щас, — просипела Хафиза, отталкивая его руку. Массаж от Жени звучал как угроза переломом позвоночника.

Дядя Жора, вышедший на шум из холодного цеха, посмотрел на эту сцену ровно три секунды. Подошел, молча взял Хафизу под мышки (она охнула), поднял, как мешок с картошкой, и понес в подсобку на старый диван. — Водку ей дай понюхать, — бросил он Юле через плечо. — И скорую вызови, дура, это не валидолом лечится. Развелось спасателей.

Пока над Хафизой кружили ангелы смерти в грязных фартуках, в холодном цеху назревала своя буря. Хусния резала огурцы. Резала идеально — лезвие ножа сливалось с движением доски. Но взгляд её, холодный и расчетливый, скользил мимо лотков. Она видела то, чего другие пока не замечали. Она видела, как Фируз, проходя мимо Лены, задел её локтем. Случайно. Но вместо того чтобы пробурчать извинение и уйти, он задержался. Наклонился очень близко, почти касаясь губами её уха, и сказал что-то. Лена улыбнулась. Не дежурной улыбкой поломойки, а так, как улыбаются тайком, чтобы никто не увидел. И этот румянец на скулах сорокапятилетней женщины ударил стервозную молодуху Хуснию под дых. «Так, — подумала Хусния, и нож застучал быстрее. — Баклажаны закончились. Началась борьба за самца».

К обеду Хафизе полегчало. Приехавшая бригада скорой сделала магнезию, посоветовала уволиться («Женщина, с таким весом вам нельзя таскать бачки») и уехала. Жизнь кухни начала возвращаться в колею. И Хусния перешла в наступление.

Она дождалась, когда Лена уйдет мыть инвентарь в моечную. Вытерла руки о полотенце, поправила волосы (обычно собранные в тугой крысиный хвост) и выплыла в зал. Фируз стоял у входа, проверяя чек-листы. — Фирузджон, дорогой, — голос Хуснии стал медовым, тягучим, опасным. — Ты мне вчера помог коробки переставить, спасибо. У меня спина совсем... — она картинно прогнулась, отставив таз назад. — Может, зайдешь после смены? У меня хачапури остались домашние, с сыром. Поедим хоть нормально, а то эти контейнеры надоели.

Фируз, поплыл. Галантность победила инстинкт самосохранения. — Конечно, сестра, — разулыбался он во все тридцать два зуба. — Как скажешь. Хачапури — это хорошо. Тяжелое поднимать больше не будешь, обещаю. Он даже приобнял её за плечи покровительственным жестом, направляя обратно в цех. Для него это был просто акт вежливости. Для Хуснии — завоевание плацдарма.

Лена вышла из моечной именно в этот момент. В руках — стопка чистых стаканов. Она увидела их. Увидела руку Фируза на плечах Хуснии. Стаканы в её руках дрогнули. Она быстро отвернулась, делая вид, что ищет тряпку, но пальцы побелели. Горло перехватило. Ей вдруг стало невыносимо стыдно за свой возраст.

Она села на ящик в углу, закрыла лицо руками и тихо, беззвучно заплакала. Плечи тряслись, но звука не было — плакала горлом, сердцем, всем своим организмом.

На звук вышел Красавчик-Юра. Ему был двадцать один год, татуировки покрывали его шею, а сожительнице было тридцать пять, поэтому женскую истерику он чуял за версту. Он не стал хлопать по плечу или говорить «не реви». Юра присел перед ней на корточки, заглядывая снизу вверх своими чистыми глазами. — Елена Прекрасная, — сказал он тихо, без тени насмешки. — Мужики — они как крафтовое пиво. Сначала кажется круто, этикетка красивая, пузырьки. А потом пьешь — и внутри такая горечь, что челюсть сводит. Особенно если пивовар — мудак. Не берите в голову. Этот ваш сантехник... у него душа еще в ауле осталась, он в наших женских джунглях путается. А Сергей вообще тормозная жидкость. Хотите, я вас домой провожу? Моя Танька пирожков напекла, вишневых. Заберем пакетик?

Лена сквозь слезы коротко, горько рассмеялась. Юра умел быть взрослым, когда хотел.

Но тихое общение закончилось внезапно. Из коридора раздались тяжелые шаги. Фируз шел мрачнее тучи. Он прошел мимо кокетливо потупившейся Хуснии, даже не взглянув на её хачапури в прозрачном пакете. Подошел к Лене. От его недавней игривости не осталось и следа. Перед Леной стоял мужчина-защитник.

— Поплакала? — спросил он глухо. — Хорошо. Работа есть. Он протянул ей чистую ладонь. Лена вложила в неё свои ледяные пальцы. Он дернул её на себя, поднимая с ящика. — Юра, иди рыбу принимай, не стой столбом, — ровным голосом приказал Фируз Красавчику. Тот пожал плечами и испарился. Затем Фируз повернулся к Хуснии. Теплота исчезла из его глаз, остался только азиатский лед. — Хачапури свои завтра съешь, — отрезал он. — У тебя брак по лососю висит, переделывать некому. Работай давай.

Хусния вспыхнула, открыла рот, чтобы выдать порцию своего фирменного яда, но наткнулась на его взгляд. Замолчала. Молча развернулась и ушла шинковать злополучный лосось.

День заканчивался мирно. Мелис басил какую-то песню, переворачивая вок. Айка разливала чай. Где-то в офисе слабо постанывала приходящая в себя Хафиза. А Фируз стоял рядом с Леной у окна выдачи. Он забрал у неё тяжелую кастрюлю с бульоном. — Винты затянул, — привычно сказал он, глядя на вечерние огни трассы. — Кран течь не будет. Пойдемте, Елена-ханым, я Вас провожу. Мы гулять пойдем. Недолго. До аптеки хотя бы. Вам успокоительное купить нужно.

Лена подняла на него глаза. В них больше не было слез. Только тихая, светлая благодарность человека, которого вытащили из-под обломков собственного рухнувшего мира.