книга роман Королева 20 часть 26 глава

Папа Римский замер у окна, вслушиваясь в тревожный гул ветра. Погода, еще минуту назад ласковая, внезапно изменилась: солнце, словно испугавшись чего-то, спряталось за тяжелыми, свинцовыми тучами. День мгновенно погрузился в неестественный, гнетущий мрак. Понтифик отшатнулся, его дыхание стало прерывистым, а в глазах отразился первобытный, липкий ужас.

— Неужели это она? — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Неужели смерть пришла за мной?

Слуга, стоявший в тени, поспешно подошел ближе и осторожно коснулся плеча своего господина. Папа вздрогнул от этого прикосновения, словно от удара током.

— Тише, Ваше Святейшество, — мягко произнес слуга, стараясь скрыть собственное беспокойство. — Это лишь игра природы, обычный шторм. Успокойтесь.

В этот момент пальцы Папы, сведенные судорогой волнения, разжались. Хрустальный бокал — реликвия, видевшая смену многих эпох, — с оглушительным звоном разлетелся об пол. Папа опустил взгляд на сверкающие осколки, в которых дробились последние отблески уходящего дня. Его лицо исказила гримаса боли, смешанная с истерическим восторгом.

— Посмотри... — прошептал он, указывая дрожащим пальцем на пол. — Осколки разбитых сердец, отражающие солнце. Разве тебе не жаль этой красоты?

— Моя жизнь, Ваше Святейшество, стоит куда дороже, чем эти стекляшки, — холодно ответил слуга, не сводя глаз с побледневшего лица хозяина. — Позвольте, я принесу вам горячего напитка. Это поможет унять дрожь.

Папа резко обернулся, его глаза лихорадочно блестели. Он схватил слугу за рукав, с силой притянув его к себе.

— Посмотри на них! — он указал на портреты, развешанные по стенам. — Разве ты не видишь? Они следят за мной! Каждый их взгляд — это обвинение.

Слуга медленно обвел взглядом комнату, где старинная мебель тонула в полумраке, а лица на полотнах казались застывшими масками.

— Я ничего не замечаю, здесь царит лишь тишина, — ответил он ровным голосом.

— Ты слеп! — вскричал Папа, и в его голосе зазвучала ярость, переходящая в рыдание. — Ты глух! А я слышу их каждую ночь. Они бродят по коридорам, шепчут мои грехи. Это те, чьи души я погубил ради власти, ради золота и серебра, что теперь жгут мне руки!

Он указал на портрет женщины, чья холодная красота казалась почти живой.

— А эта змея... графиня Изольда. Она убила меня еще при жизни, выпила мою волю. Ее оскал... видишь? Она смотрит на меня с портрета, словно хочет утащить в самую бездну ада!

Слуга на секунду задержал взгляд на полотне, и на его губах промелькнула едва заметная, пугающая улыбка.

— Она еще жива, господин, — тихо произнес он.

— У нее бессмертная душа, она — демон, который забирает наши роли, наши жизни, — Папа тяжело осел в кресло, закрыв лицо руками.

— Значит, — задумчиво повторил слуга, глядя на портрет, — прекрасная демоница красоты все еще здесь. И она ждет.




Папа Римский задрожал, вжимаясь в спинку кресла, словно пытаясь стать невидимым для глаз, написанных маслом. Его дыхание стало свистящим, прерывистым, а пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, судорожно вцепились в подлокотники.

— Она ждет, — эхом отозвался он, и в этом шепоте слышалось полное поражение. — Она ждет, когда я окончательно сломаюсь, когда мой страх станет тем ключом, который откроет дверь в мою спальню. Ты слышишь? Слышишь этот шорох шелка? Это не ветер, это её платье волочится по камням коридора.

Слуга не шелохнулся. Он стоял, словно изваяние, и в его глазах, отражавших пляшущие тени свечей, не было ни капли сочувствия. Он медленно подошел к окну и плотно задернул тяжелые бархатные портьеры, отрезая комнату от внешнего мира, от света и от самой реальности.

— Если она демон, — голос слуги стал вкрадчивым, почти гипнотическим, — то почему вы до сих пор молитесь, Ваше Святейшество? Разве Бог слышит того, кто продал свою совесть за звон монет?

Папа вскинул голову, его глаза налились кровью. Он хотел закричать, призвать стражу, но горло перехватило спазмом. Внезапно в комнате стало невыносимо холодно. Пламя свечей вытянулось в тонкие синие нити и разом погасло, погрузив покои в абсолютную тьму.

В этой тишине, нарушаемой лишь тяжелым, хриплым дыханием понтифика, раздался отчетливый звук — медленный, размеренный стук каблуков по мраморному полу. Цок. Цок. Цок.

— Она пришла, — прохрипел Папа, закрывая лицо руками. — Изольда... я отдам всё золото, я верну всё, что украл у церкви, только не давай ей коснуться меня!

Слуга подошел к самому уху старика. Его дыхание было ледяным, как могильный склеп.

— Золото ей не нужно, — прошептал он. — Ей нужна ваша роль. Ваша жизнь, ваша власть, ваше имя. Она уже давно не на портрете, господин. Она — это я.

Папа в ужасе отпрянул, но руки слуги, ставшие вдруг неестественно сильными и холодными, как сталь, сомкнулись на его горле. В наступившей тишине не было слышно ни мольбы, ни крика — только звук разбивающегося сердца, которое, подобно хрустальному бокалу, рассыпалось на тысячи острых, бесполезных осколков.

Когда через час в покои вошли стражники, они увидели лишь слугу, который с поклоном поправлял воротник своего камзола, и Папу, застывшего в кресле с выражением бесконечного, застывшего ужаса на лице.

— Его Святейшество утомился, — произнес слуга, и в его голосе прозвучали нотки той самой графини Изольды. — Оставьте нас. Ему нужно время, чтобы встретиться с вечностью.




Стражники, не смея поднять глаз на того, кто теперь казался им выше самого понтифика, попятились и бесшумно исчезли за тяжелыми дубовыми дверями. В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь едва слышным треском догорающего в камине угля.

Слуга — или то, что скрывалось под его личиной — медленно подошел к зеркалу в массивной золоченой раме. Он провел тонкими пальцами по своему лицу, и кожа, словно воск под воздействием пламени, начала неуловимо меняться. Черты лица смягчились, скулы стали острее, а в глазах, еще мгновение назад пустых и покорных, вспыхнул хищный, нечеловеческий блеск. Отражение в зеркале больше не принадлежало скромному слуге; из глубины стекла на него смотрела графиня Изольда, чья красота была столь же совершенной, сколь и губительной.

Она поправила воротник, чувствуя, как внутри нее пульсирует чужая, украденная жизнь. Папа Римский, застывший в кресле, был лишь пустой оболочкой, сосудом, из которого она выпила последние капли воли. Его глаза, остекленевшие и полные немого крика, все еще были устремлены в пустоту, но она больше не нуждалась в его страхе.

Изольда обернулась к портретам на стенах. Теперь, когда она сбросила маску, полотна словно ожили: тени на них зашевелились, а нарисованные лица исказились в гримасах покорности. Она была их хозяйкой, их вечной госпожой, вернувшейся из небытия, чтобы вновь занять трон, который был ей обещан столетия назад.

Она подошла к окну и резким движением распахнула тяжелые портьеры. Гроза снаружи стихла так же внезапно, как и началась. Небо прояснилось, и холодный, безразличный лунный свет залил комнату, высвечивая осколки хрустального бокала на полу. Изольда наступила на них, и хрусталь с сухим хрустом превратился в пыль под ее каблуком.

— Власть — это не золото, — прошептала она, и ее голос, теперь женственный и властный, эхом отразился от высоких сводов потолка. — Власть — это умение заставить саму смерть ждать у порога, пока ты пьешь вино из чужой судьбы.

Она вышла из покоев, не оглядываясь на бездыханное тело. В коридорах Ватикана, где еще недавно слышались лишь шаги стражи, теперь воцарилась иная тишина — тишина хищника, вышедшего на охоту. Изольда знала: до рассвета она успеет переписать историю, и никто не осмелится спросить, куда делся старый Папа, ведь в его покоях теперь будет править та, чье имя было вычеркнуто из всех летописей, но чья тень всегда стояла за спиной каждого, кто осмеливался возжелать вечности.