Книга роман Королева 20 часть 25 глава

Понтифик внимал словам своего доверенного лица, и эти новости были для него слаще меда. Его занимал лишь один вопрос: какую цену придется заплатить за два этих брачных союза? Слуга лишь усмехнулся в ответ, сохраняя невозмутимое молчание.

— Не ведаю, — отозвался он. — Франция и Италия уже давно погрязли в распрях.

— От чего же это зависит? — вопросил Папа, подавшись вперед. — Я всего лишь смиренный слуга, жаждущий истины.

— Ты не просто слуга, — отрезал понтифик, — ты мой сын, и я возлагаю на тебя огромные надежды.

Он поднял бокал с вином, любуясь панорамой Рима, открывавшейся из окна. Его рука слегка дрожала, но он поспешил сжать пальцы крепче.

— Разве не прекрасен этот вид? Испания — лишь тень, ничтожная перед нашей мощью. Мы — народ, превосходящий их богатством и силой.

Алая мантия, символ его абсолютной власти, казалась ему теперь тяжелой, словно свинцовый саван. Заметив испуганный взгляд собеседника, он усмехнулся, но в этой улыбке не было тепла — лишь холодная настороженность.

— Отчего ты так дрожишь? Неужели я тебя чем-то обидел?

— Я лишь тень в этих залах, Ваше Святейшество, — прошептал тот, опуская глаза.

Папа вскрыл очередное анонимное послание. Семья герцога Антонио, которую он считал стертой с лица земли, словно преследовала его из могил. Стоило устранить герцога и его младшего брата, как на голову посыпались беды. По ночам его преследовали кошмары: он видел свои руки, по локоть погруженные в густую, липкую кровь, которая никак не отмывалась, сколько бы он ни молился. Смерть стала его единственным постоянным спутником — он слышал её дыхание за портьерами, видел её очертания в тенях канделябров.

Сделав судорожный глоток вина, он погрузился в раздумья. Его жизнь превратилась в лабиринт тайн, где каждый поворот вел к эшафоту. «О, графиня Изольда, — подумал он, и сердце болезненно сжалось от смеси ненависти и былой страсти, — в какую бездну ты меня завлекла? Я погубил свою душу, осквернил сан ради твоих капризов, а что осталось? Лишь пепел на кострище моей судьбы».

Он закрыл глаза, пытаясь отогнать видение: графиня смеялась, и в этом смехе ему слышался звон погребального колокола. Он был Папой Римским, властелином судеб, но в тишине своих покоев он чувствовал себя лишь испуганным грешником, ожидающим, когда за ним придет расплата. Смерть уже не просто ходила за ним по пятам — она терпеливо ждала, когда он допьет свое последнее вино.




Внезапно тишину покоев прорезал резкий звук — где-то в глубине коридоров захлопнулась тяжелая дубовая дверь. Папа вздрогнул, вино плеснуло через край бокала, оставив на белоснежной скатерти кроваво-красное пятно, подозрительно похожее на свежую рану. Он резко обернулся, вглядываясь в полумрак, где гобелены с библейскими сюжетами казались ему ожившими свидетелями его преступлений.

— Кто здесь? — голос понтифика сорвался на хрип, утратив привычную властность.

Слуга не шелохнулся, лишь его глаза, холодные и внимательные, следили за каждым движением господина. Папа почувствовал, как по спине пробежал липкий холод. Ему почудилось, что в углах комнаты, среди теней, сгущаются фигуры тех, кого он отправил на тот свет. Герцог Антонио, его брат, другие неугодные — они стояли там, безмолвные, с пустыми глазницами, ожидая, когда он наконец оступится.

— Ты слышал? — прошептал Папа, хватая слугу за рукав. Его пальцы, унизанные перстнями, впились в ткань с отчаянной силой. — Они здесь. Они не ушли. Изольда обещала, что это будет чисто, что никто не узнает, что Бог отвернется на мгновение... Но Он не отвернулся! Он смотрит!

Он отшвырнул бокал, и тот с глухим звоном разбился о мраморный пол. Осколки сверкнули, как лезвия кинжалов. Папа тяжело опустился в кресло, закрыв лицо руками. Его дыхание стало прерывистым, сухим. Он чувствовал, как внутри него, под слоями парчи и шелка, медленно разрастается гниль.

— Я отдал всё, — бормотал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Власть, влияние, золото... Я купил себе трон, но цена оказалась выше, чем я мог предположить. Каждую ночь я просыпаюсь от того, что чувствую запах гари. Это горит моя душа, сын мой. Изольда... она смеется, она всегда смеется, когда я плачу. Она знала, что я стану рабом своего страха.

Он поднял голову, и в его глазах, обычно полных холодного расчета, теперь плескалось безумие. Он смотрел на слугу, но видел в нем не человека, а зеркало, в котором отражался его собственный распад.

— Скажи мне, — прохрипел он, подаваясь вперед, — если я прикажу убить её, если я вырву это сердце, которое заставило меня совершить столько грехов, придет ли покой? Или смерть, что стоит за моей спиной, просто сменит облик и заберет меня первым?

Слуга медленно опустился на одно колено, и в этой позе было столько покорности, что она показалась Папе издевкой.

— Ваше Святейшество, — тихо произнес он, — смерть не выбирает, кого забрать. Она лишь ждет, когда вы сами откроете ей дверь. А графиня... она уже давно не человек. Она — ваше отражение. И пока вы смотрите в это зеркало, вы никогда не будете свободны.

Папа замер. Внезапно он понял: слуга не просто ждет приказов. Он ждет конца. И этот конец уже был предрешен не в небесной канцелярии, а здесь, в этих стенах, пропитанных ядом, вином и страхом. Он снова посмотрел на свои руки — они казались ему чужими, покрытыми невидимой, но невыносимо тяжелой пеленой греха, которую не смыть никаким святым елеем.