Тяжелый понедельник Бога

Утро понедельника пахло не свежестью, а тяжелым похмельем. Вчерашний праздник Юли остался на дне пластиковых стаканчиков. Сегодня Юля была трезва, зла и носила титул Бога.
— Ты чем думал, бегемот?! — её голос резал воздух горячего цеха опаснее ножа. — Это рис! Басмати! Его нельзя давить как глину для печки!
В углу стоял Мелис. Огромный, понурый, похожий на медведя, у которого отобрали бочонок мёда. Перед ним лежала гора испорченного риса. Он действительно замесил его слишком сильно — зерна лопнули, превратившись в клейстер. С его-то опытом... Но опыт иногда спит, когда душа просит покоя после дня рождения начальника.
— Шеф, я... рука дрогнула, — пробасил он, глядя в пол. — У тебя руки по пять кило каждая! Какая дрожь?! — Юля швырнула лопатку в мойку. Звякнуло железо. — Переделывай. Весь чан. До сервиса сорок минут. Если филадельфия поползет — вычту из твоей почки.
Мелис тяжело вздохнул, от чего колыхнулся воздух, и поплелся к ларю за новой порцией.
Как только шеф скрылась в офисе, кухня ожила.
Толика прорвало первым. Он сидел на ящике и чистил имбирь: — Видали? Наш дирижабль сегодня летает низко. Я ж говорил: нельзя бабам после сорока столько пить паленой водки. Башню сносит окончательно. Теперь на Мелисе отрывается. Фируз, протирая витрину до блеска (он любил идеальный порядок), цокнул языком: — Неправильно месит, потому что вчера танцевал много. Ноги тяжелые стали. Айка, солнышко, сделай мне кофе, пока этот шкаф нас тут всех не придавил своей гравитацией. Айка молча кивнула. Она вообще мало говорила утром, берегла нервы перед трудовой сменой, но бутерброды мужу сделала толще обычного — знала, что Толик сейчас заведется.
Джонибек скривился так, будто съел лимон прямо с кожурой. Голос-скрипка прозвучал особенно противно: — А нефиг было торт жрать в три часа ночи. Рис ему виноват. Руки из задницы растут, вот и весь секрет мастера сушиста. Пусть идет вон, коробки таскает, больше пользы будет. Юра-Красавчик, который пытался нарисовать идеальную линию угрем, даже не обернулся: — Джони, ты просто завидуешь. У него хотя бы есть чему расти. А у тебя только желчь вырабатывается. Поаккуратней со словами, калитка ржавая, а то петли совсем сорвутся.
Женя-заготовщик выглянул из-за стеллажа. Лицо его приняло серьезное, почти профессорское выражение. —После двадцати пяти нейронные связи в мозжечке деградируют при избыточном весе. Ему нужно делать асимметричные упражнения... Все замерли. Женя мог рассуждать о квантовой физике или политике Сирии с одинаковым умным лицом. — Жень, иди капусту шинкуй, академик, — ласково гаркнул Толик. — Не видишь, человек тонкую душевную организацию лечит? Но Женя лишь улыбнулся Мелису своей доброй, немного безумной улыбкой: — Держись, брат. Мозг — штука сложная. Сейчас мы тебе новый замес сделаем, правильный. Я пропорции посчитаю.
Конфликт №2 вспыхнул внезапно, там, где его не ждали — в холодном цеху. Парвина рыдала над разделочной доской. — Это моя территория! Я тут десять лет стою! Ты зачем мою доску переложила?! Над ней возвышалась Хусния. Спокойная, ядовитая, как кобра. — Твоя территория закончилась, когда ты туда очистки от рыбы покидала. Здесь санитарная зона, дура плачущая. Доска стоит по ветру, чтобы капли не летели на салат. Учись работать, жертва обстоятельств. — Сама дура!— взвыла Парвина, размазывая слезы по щекам куском сала. — Потому что ты ноешь громче, чем работает вытяжка! — отрезала Хусния. — Иди порыдай в морозилку, заодно остынешь.
А у окна выдачи, где обычно царили сквозняки, разворачивалась своя драма. Сергей-пиццер, уже принявший свои «капли для бодрости», галантно оттеснил Лену от раковины. — Елена Прекрасная, позвольте старому солдату избавить вас от этого плена воды и грязи, — он попытался забрать у неё тяжелую швабру. Лена мягко, но настойчиво вернула инвентарь себе. — Серёж, не начинай. Мне работать надо, дети сами себя не накормят. — Да какие твои годы! — Сергей игриво подмигнул. Ей сорок пять, ему сорок три, но в его системе координат любая женщина моложе семидесяти считалась «девочкой». — Бросай эти деревяшки. Пойдем после смены, я тебя таким крафтовым пивом угощу, ты забудешь, как половую тряпку зовут. Будем сидеть, смотреть на звезды... — Серёж, спасибо. Но мои звезды — это сериал на диване в обнимку с котом, — Лена улыбнулась той обезоруживающей улыбкой, которой успокаивают пьяных отцов.
И тут произошло ЭТО. Фируз, стоявший неподалеку и слышавший каждое слово, медленно выпрямился. Галантность испарилась. Появилась сталь. Глаза сузились. Он подошел к Сергею вплотную.
— Очень опасно ты сейчас себя ведешь, пиццайоло, — голос Фируза стал тихим, низким, вибрирующим. — Можно винтом зацепить днище и пойти ко дну. Сергей опешил от такого поэтического выпада. — Ты чего? Оборзел? Я же шутейно... — Вот и шути про тесто, — отрезал Фируз. — Про женщин говорить — работа мужа. Или того, кто хочет им стать. Понял?
Он забрал швабру у растерявшейся Лены. — Давайте я домою, Елена-ханым. А этому Ромео я объясню разницу между базаром и кухней. Лена посмотрела на спину Фируза, потом на красные уши Сергея. Сердце снова предательски ёкнуло. Ревность творит чудеса: превращает вежливого мальчика в хозяина положения.
День тянулся долго. Юля постепенно отошла и даже похвалила новый замес Мелиса («Смотри-ка, можешь, когда пинка получишь»). К вечеру, когда заказы схлынули, война утихла сама собой. Хусния вдруг достала из контейнера идеально ровный треугольник баклажана и молча положила на край доски Парвины. Та всхлипнула в последний раз и украдкой сунула Хуснии домашнюю самсу. Женя принес всем чай в бумажных стаканах и торжественно объявил: — Согласно моим расчетам, завтра вторник. Это хорошая новость.
Фируз закончил мыть полы. Подошел к Лене, которая пересчитывала полотенца. — Винты проверил, — сказал он буднично. — Труба чистая. Завтра вода пойдет сильная, горячая. Лена подняла глаза. В подсобке горела только одна тусклая лампа. Лицо Фируза было серьезным. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я пиво ваше... крафтовое... ненавижу, — вдруг признался он, глядя в сторону. — Оно горькое. Как правда. Лучше чай. С молоком. Как дома.
Лена смотрела на него секунду. Потом шагнула вперед и крепко, по-матерински, но с совершенно другим смыслом, обняла его. Прямо среди запаха хлорки и мокрых тряпок. Прижала его голову к своему плечу. Фируз замер на мгновение, боясь спугнуть чудо, а потом осторожно, обнял её в ответ. Так они стояли посреди кухни ресторана, пока электрический счетчик на стене равнодушно отсчитывал киловатты уходящего дня.