Молчащая трава

Ветром стянуты жилы дорог,
Небо — серый, застиранный ситец.
Ветер пахнет полынью и гарью острог,
И никто здесь не лишний. Но каждый — отступник.

Над землёй, где сгущается чёрная глушь,
Где роса — как предсмертный, холодный пот,
Ты стоишь, безымянный, и ты не спишь,
Ты — хребет этой почвы, её кислород.

А вдали, где холмы завоюет закат,
Где стекло — как недвижный, холодный лёд,
Там пируют другие. Там свечи горят,
Там вино превращается в сладкий мёд.

Там смеются над тем, кто «в земле ковырял»,
Над мозолями, твёрже, чем камень скрижалей.
Там богатый сосёт из костей минерал,
Прикрываясь шелками, как будто знамёнами.

Он не пашет. Он «мыслит». Он «движет прогресс».
Он вкушает, пока ты гниешь в борозде.
Ты — лишь фон для их ярких, блистательных месс,
Ты — лишь гвоздь, что забит в их златой стене.

Ты рвёшь жилы, чтоб хлеб их насущный был бел,
Ты сгораешь, чтоб грелся их сытый уют.
Ты — прости меня, Господи, — мясо и кость,
А они — твой единственный суд.

Но настанет момент — и не будет грозы,
Просто треснет струна, и погаснет фонарь.
Отвалившийся камень не просит слезы,
И не просит огня обожжённая тварь.

И когда ты падёшь, обессилен и пуст,
Прямо в грязь, что поила тебя и ждала,
Тот, кто пил и жирел, просто скривит свой рот
И уронит салфетку на край стола.

А потом, при свечах, за хрустальным столом,
Он заплачет о том, как он плакал о всём,
И продолжит свой ужин — без лишних слов.
Не в грехе тут дело. И даже не в зле.

Просто руки одни — чтобы сеять и жать,
А другие — чтоб гладить шелка на столе.
И обоим удобно друг друга не знать.
Так и в мире: без корня вершина — ничто,
Без ствола же — ни ветки, ни кроны, ни тень.
И выходит, что держит всё это — не тот,
Кто в шелках, а кто в пыли, но не даст пропасть.

Только кто ж это скажет в хрустальном углу?
Там узор сам себе: «Я всему голова».
А телега скрипит, и уходит во мглу,
И везёт этот пир. И молчит, как трава.