ГСКБ

ПИГАЛИЦА


На календаре бушевало начало восьмидесятых. Олимпиада уже отгремела, оставив после себя непринужденное чувство праздника, а в Ташкенте стояло вольное, яростное солнце и царила густая атмосфера легкого диссидентства эпохи развитого социализма.

После окончания института, успев сменить душную рутину министерского вычислительного центра, я шагнула через проходную Конструкторского Бюро по машинам для хлопководства.

Основанное в сорок шестом, бюро было не просто сталинской «шарагой» с устоявшимися традициями, а настоящим перенаселенным Вавилоном из четырехсот душ, замешанным на запахе «Примы» и чертежной туши. Контора собрала под своей крышей удивительный сплав: здесь спорили до хрипоты восточные темпераменты и северная рассудительность, звучал хлесткий одесский юмор и истинно кавказское жизнелюбие. Родом из разных миров – мы говорили на одном языке, языке высокой математики и вольнодумства,  читали одних и тех же «самиздатовских» авторов, передавая потертые машинописные листы из рук в руки, крутили стремительные романы и начинали утро не с производственного плана, а со свежего анекдота. При этом работали филигранно. Своя экспериментальная база, опытные поля, волейбол по пятницам, звонкая столовка и эпическая новогодняя самодеятельность — жизнь кипела, и мы, заворачивая купленную в ближайшем магазине колбасу в великолепно-белую кальку, чувствовали себя на самой верхотуре мира.

Первой моей обителью стал отдел надежности, а точнее — отдельная величественная комната, в которой вальяжно расположилась ЭВМ «Наири-2». Там я была единой во всех ипостасях: и начальником, и программистом, и оператором. Летом в моем царстве гудел всем на зависть единственный на этаже кондиционер, освежая горячий воздух, а я в белоснежном халатике лихо прокручивала сложные прочностные расчеты для хлопкоуборочных комбайнов.

Но нашему Генеральному конструктору — человеку прогрессивному и одержимому эффективностью нововведений — простора всегда было маловато. В КБ учредили сектор НОУ — научной организации управления. Долгое время там заседали два живописных аксакала, но когда один ушел на заслуженный отдых, в руководстве решили «обновить кровь». То ли сработал мой диплом с загадочным словом «Кибернетика», то ли просто я ходила по коридорам с излишне задранным носом, но меня, не отлучив от «Наири», назначили начальником НОУ с прямым подчинением Генеральному.

И тут же прилетело крещение огнем. Сам Генеральный в компании с главным юристом КБ — легендарной фигурой по фамилии Скоморовский — поручили мне за неделю переработать древнее как мир «Положение об отделе конструирования куракоуборочных машин». Конфликт интересов требовал жесткого регламента. Скоморовский — мастодонт юриспруденции, грузный, язвительный еврей, наводивший ужас на весь директорский корпус, — при назначении лишь желчно отрезал: «Эта пигалица не справится».

Я нещадно трудилась три дня. Вооружившись талмудами из библиотеки и скомпилировав хилый опыт, я разродилась толстенным фолиантом с правами, обязанностями и — главное! — монструозной матрицей взаимосвязей подразделений.
С замирающим сердцем я вошла в кабинет юриста. Скоморовский вскинул мохнатые брови:
— Что, за помощью наконец пришла? Ну, проходи, будем учить...

Я присела на самый краешек стула и трепетно положила перед ним опус. Старик крякнул, вздохнул, достал свою знаменитую красную ручку и начал чтение.
Первые две страницы он проглотил быстро. На пятой — его рука, занесенная для кровавой расправы над текстом, устала висеть в воздухе. На десятой странице он удивленно хмыкнул и опустил орудие казни. Прочитав тридцатую, Скоморовский медленно встал и молча протянул мне руку. Слово «пигалица» навсегда исчезло из его лексикона. Так мы стали большими друзьями.




АНАТОМИЯ УПРАВЛЕНИЯ 

Прошел год. Я освоилась, вошла во вкус и вовсю цитировала Ансоффа с его стратегическим планированием. В это безоблачное время Генеральный затеял масштабную реорганизацию структуры КБ.
Пошли бесконечные судорожные совещания: три замдиректора, двадцать пять начальников отделов — у каждого свое видение и свои притязания на места в оркестре. Я не успевала перечерчивать карандашные квадратики на ватмане и пошла на хитрый трюк. Натянула на рамку огромный лист, нарисовала кружки руководства, а снизу приклеила прозрачные кармашки. В них Генеральный оперативно переставлял карточки с названиями отделов, пока топ-менеджмент спорил и выстраивал стратегические планы.

Но, увы, в этой шахматной партии созревал заговор.

Начальник одного из отделов, амбициозный карьерист и тайные «уши» Генерального – некто Казарез, решил прибрать к рукам мой родной отдел надежности и объединить его со своим. Для сотрудников «надежности» это означало катастрофу, а для Казареза — бессмертие, кресло вице-короля и восхищенные взгляды придворных дам. Воевать с ним было опасно — неугодные вылетали из КБ быстрее пробки из-под шампанского.

На очередном «пасьянсе» Генеральный придвинул карточки обоих отделов в одну связку, а на мои осторожные доводы - лишь отмахнулся. Вечером я уходила домой в глубоком трауре.

Всю ночь в моей квартире горел свет. А утром, пробиваясь в набитый автобус, я бережно прижимала к груди туго свернутый рулон ватмана формата А0.

В кабинете Генерального я нерешительно раскатала лист по длинному полированному столу:
— М-м-м… тут я немного позволила себе углубиться в американские методики... Они утверждают, что предприятие — это живой организм. Вот, разработала анатомическую схему управления.

Генеральный подошел, взглянул и присвистнул.
На ватмане в полный рост был нарисован человек в разрезе. Со всеми потрохами. На месте мозга красовался кружок Генерального. Сердцем КБ был провозглашен отдел перспективных хлопкоуборочных машин. Скелетом и ногами выступали АХО и производственники, а накачанными бицепсами играли испытатели и опытная база. Мой любимый отдел надежности гордо занял всю печень — как главный фильтр и оплот здоровья. Всем-всем, даже Скоморовскому, нашлось место: его имя подпирала кость, нарисованная аккурат поперек горла человечка.
Но главное: поскольку анатомический экспонат был совершенно голым, на месте гениталий красовался сочный фиговый листок, вырезанный из зеленой бумаги и наспех приклеенный за верхнюю часть стебелька.   

Генеральный с нескрываемым удовольствием разглядывал графический шедевр, кивая в такт моим сомнительным околонаучным аргументам. Вдруг он хмыкнул:
— Так… а где же Казарез? Не вижу его отдела.

— Ну как же, — с невинной улыбкой ответила я. — Вы просто не заметили. Он занимает центральную, определяющую позицию.

И я с отчаяньем провалившегося фокусника отдернула фиговый листок. Под ним красовалась аккуратная карточка отдела Казареза.

Генеральный хохотал так, что в кабинете подрагивали стекла.

Стоит ли говорить, что эту войну я неожиданно выиграла всухую? Отдел надежности оставили в покое, а мой анатомический план реорганизации еще долго украшал стену в главном зале совещаний КБ.




ИГРИСТОЕ

Ташкентское ГСКБ по машинам для хлопководства занимало во всех смыслах стратегическую позицию. Территориально с одной стороны его подпирали монументальные строения одного важного НПО, с тыла проглядывали старинные аллеи Боткинского кладбища, а за высокой оградой располагался знаменитый Завод шампанских вин со строжайшим пропускным режимом.

Что нас искренне веселило: сотрудников ГСКБ по утрам привозили три гремучих профсоюзных автобуса, толпа шумела на проходной, а у «шампанистов» всегда стояла тишь да благодать. Мы даже подозревали, что работники завода вообще не покидают промзону, ночуя прямо у цистерн. Между тем, виноград в Узбекистане славился солнечным вкусом, а их фирменный продукт был просто восхитительным. И если там что-то куда-то и утекало, то точно не виноград.

В каждом отделе ГСКБ имелся свой тайный «связной». Забросишь сеть через проверенных ходоков из рембригады — и «вуаля»: за скромные три рубля тебе прямо к кульману доставят трехлитровую банку игристого — сухого или полусладкого. Перед праздниками это золото обычно переливалось в хрустальные графины или изящные бутылки.

Моё царство при отделе надежности состояло из огромного зала с гудящей «Наири-2» и уютного кабинетика. Раньше здесь была лаборатория, в которой проверяли на качество хлопковое волокно, поэтому от прошлых хозяев мне досталось сокровище — две фаянсовые раковины с кранами холодной воды. Для Ташкента, где чай пьют по двадцать раз на дню, это был настоящий шик: не надо бегать с чайником через весь коридор.

Накануне дня рождения я заказала «ходоку» баллон полусладкого. Через полчаса трехлитровое чудо уже пузырилось на столе, заваленном перфолентами. Заметив на стекле липкие потеки, я ополоснула банку, поставив ее в раковину под начищенный медный кран, и завертелась с расчетами, а про банку благополучно забыла.

Вспомнила, только когда дверь распахнулась, и мой шеф ввел в кабинет солидного и весьма располагающего к себе незнакомца. Они оживленно беседовали. Шеф с гордостью показывал гостю возможности «Наири», как его взгляд вдруг упал на раковину, где возвышался баллон с искрящейся жидкостью.

Начальник вопросительно вскинул бровь:
— Это что... шампанское? В банках теперь приносят?

Не почувствовав в его голосе осуждения, я облегченно вздохнула. Еще раз подловив ободряющую искорку в глазах шефа, я пояснила:

— Ну, как вы знаете, завод шампанских вин —  наш официальный побратим. Они к нам от магистрального резервуара персональную трубу проложили. Кому сколько надо к празднику — подходи да наливай. Вот, себе на выходные нацедила, гости намечаются.
 
Словно в подтверждение моих слов, капля воды из крана звучно упала на крышку банки.
Шеф, не моргнув и глазом, подыграл:
— А что, Юрий Семенович, хотите попробовать прямо из «секретного крана»?
Гость заинтригованно хмыкнул. Я мгновенно достала из тумбочки увесистую эмалированную кружку и от души налила золотистого игристого до самых краев.

Гость пригубил, зажмурился, сделал второй глоток...
— Слушайте, — поразился он, утирая усы, — невероятный букет! Уж не хуже французского! Вот это у вас снабжение... на зависть, однако …



К вечеру в мой кабинет влетел возбужденный шеф:
— Слушай, спасай! Юрий Семенович умоляет налить ему из «секретного краника» с собой в гостиницу!

Отдать три рубля за угощение столичного человека в то время было делом святым. Как выяснилось, Юрий Семенович приехал из московского ВИСХОМа — нашего прямого академического руководства — утверждать сложнейший годовой план.
Как знать, возможно, отчасти благодаря и «чудо-крану» увесистый документ был подписан с опережением всех графиков, легко и невероятно весело.

Спустя три года Юрий Семенович снова прилетел в Ташкент. К тому времени я уже перебралась в управленческий корпус и занимала отдельный кабинет, сменив старушку «Наири» на персональный компьютер. Едва приоткрыв дверь, высокий московский гость хитро прищурился и первым делом спросил:
— Рад видеть! Скажите, а ваш секретный краник-то еще работает?

Краник, конечно, никуда не делся. В тот же вечер в его гостиничном номере снова шумело в бокалах ташкентское игристое.



КВИНТОВЫЙ КРУГ


В нашем отделе надёжности зарплаты хватало и на повседневную жизнь, и на летний отпуск, однако многие сотрудники при первой возможности подрабатывали. Кто-то за небольшие деньги писал студентам курсовые и дипломы, женщины брали заказы на вязание шапок из мохера — невероятно модного по тем временам. У меня тоже имелась своя «халтурка»: я плела макраме и сдавала работы в художественный салон. А вот мой коллега, Саша Плаксин, избрал для левака довольно удивительное для инженера и кандидата наук второе поприще — давал уроки игры на классической шестиструнной гитаре. Иногда на вечеринках он ювелирно исполнял фуги Баха или бравурные испанские пьесы. Играл виртуозно, с потрясающей беглостью пальцев, но никогда так и не смог «сбацать» ни один эстрадный шлягер.

Сын мой Ванюша тогда учился в «музыкалке» по классу гитары и сам носил инструмент, который был больше его самого. Я в своё время окончила школу по фортепиано, поэтому помогала ему с домашними заданиями и тоже научилась красиво держать гитару, чистенько играть гамму до мажор, но главное – бодро исполняла примитивный вальс, наскоро записанный преподавателем в нотной тетради сына. Ну и, конечно, могла подыграть какой-нибудь простенькой песенке, имея в своем арсенале всего четыре аккорда.

В начале осени в ГСКБ начинался сезон командировок. Саша Плаксин только-только набрал группу из десяти студентов университета, как его неожиданно отправили на испытания — да ещё на целый месяц! Это означало, что группа, уже оплатившая первый семестр занятий, разбежится к другим преподавателям, и Саша останется без подработки на весь учебный год.

Когда он зашёл в мой кабинет с горемычной и подхалимской улыбкой, я сразу почувствовала неладное. И как в воду смотрела.
— Умоляю, спасай! Всего на четыре недели замени меня… Ты же всё-таки музыкант! — Саша не раз слышал, как я бренчала на его гитаре во время наших посиделок.
— Да ты что! Вот если бы на фортепиано — с радостью. Но как я буду преподавать взрослым ребятам? Ладно ещё сольфеджио или теория музыки, куда ни шло… Да они же засмеют и разбегутся через пять минут!

Саша ходил за мной как хвостик и давил на психику: плакался, мол, жена его убьёт за потерю привычного для семьи дохода. В итоге он выжал из меня невнятное согласие и тут же на радостях помчался во Дворец культуры университета — договариваться о временном заместительстве.

В понедельник безмятежный Плаксин отбыл по назначению, оставив меня в полном замешательстве: два раза в неделю эшафот и ватага юнцов с гитарами наперевес, очевидно, уже были наготове.

Трясясь после работы в трамвае, мчащемся в сторону университета, я проклинала себя за совершённую глупость. Еле передвигая ватные ноги, с зачехлённым инструментом, я нерешительно вползла в просторную аудиторию. С первого ряда скамеек на меня уставились десять пар удивлённых и явно разочарованных глаз. Со страху я выпалила:
— Пацаны, не пугайтесь, это не навсегда! Вашего преподавателя угнали в командировку. Весь сентябрь заниматься с вами буду я — уж какая есть. Надеюсь, мы подружимся и многое успеем.

Вернувшись домой, я не могла избавиться от липкого страха после первого урока. Всю ночь снились кошмары: будто я укладывала шпалы для вагонетки, доверху забитой дешёвыми гитарами, а вдоль путей сиротками стояли десять парней и фальшивыми голосами вразнобой тянули: «Милая моя, солнышко лесное…»

Суета на основной работе немного сбила панику, но перед следующим занятием ужас с прежней силою пережал горло. Поднимаясь по парадной лестнице ДК, я была на все сто уверена: сейчас войду на урок, а там — пустота.
Толкнув дверь и прикрывшись декой огромной гитары, я обомлела: все парни были на месте! Более того, их стало даже больше — записались ещё двое.
Двенадцать… Ого-го! Я решительно побежала в администрацию и потребовала вторую аудиторию. И обязательно по соседству.
— Учиться играть в двенадцать пар рук в одном помещении абсолютно непродуктивно! — с убеждённостью заявила я огорошенному директору.

Весь урок я летала из одной аудитории в другую на своих «стрекозиных крылышках»: показывала, как могла, правильную постановку рук и учила настраивать инструмент. После основного занятия задержала всех ещё на академический час ради изучения нотной грамоты. К концу урока ноты, криво нарисованные мелом на доске и занявшие свои «этажи», уверенно называли даже тугодумы. Никто не роптал.


За месяц мы действительно успели много. К возвращению Саши все подопечные понимали разницу между мажором и минором и теоретически представляли, что такое квинтовый круг. На «сдаче дежурства» они уверенно играли Ванюшин вальс, гамму до мажор и упоительно голосили «Милую мою» под незабвенные четыре аккорда.
А бонусом в тот же день я получила два предложения руки и сердца от самых усердных учеников и месячную зарплату в бухгалтерии ДК.

Уф… Отработав срок словно на каторге, я дала себе железобетонную клятву: больше никогда не браться не за своё дело.

Через неделю, увидев в отделе кислую физиономию Плаксина, я поинтересовалась:
— Саша, ну как там твои архары? Каковы успехи? Я ведь даже запомнила, кого как зовут.
Он лишь пробурчал в ответ:
— Ну, спасибо, конечно… Однако, кажется, ты перестаралась. Вчера сразу пятеро попросились перевести их в твою группу.


***


В прошлом году к нам в офис пришли заказчики программного обеспечения. Мы провели рабочую встречу, подписали меморандум о сотрудничестве, а после завершения один из представителей — чернявый плотный мужчина — отвёл меня в сторону и тихо спросил:
— А вы помните, как учили меня играть на гитаре?
Я не сразу поняла, о чём речь. Лишь через несколько секунд озарило: передо мной стоял один из тех самых двенадцати!
— Я тогда написал заявление о переводе в вашу группу, — смущенно продолжил он. — Но преподаватель сказал, что вы навсегда уехали в другой город… Знаете, а я ведь до сих пор могу на бис сыграть тот самый Ванюшин вальс! И иногда поражаю коллег, когда рассказываю им про волшебный квинтовый круг.



ОДИН - НОЛЬ

Наше конструкторское бюро славилось своей еврейской интеллигенцией. Добрую треть научно-технической верхушки составляли люди с невероятно гибким умом и феноменальным умением вовремя и к месту разрядить обстановку. В этом искусстве им не было равных.

В отделе надежности работала самая легендарная «тройка»: начальник, его заместитель и главный специалист по фамилии Раскин. Гриша Раскин к тому же подрабатывал тамадой на свадьбах, играл главные роли в народном театре и вообще заслуженно слыл местной знаменитостью.

Удивительнее всего было то, что эти мэтры никогда не повторялись — одному и тому же слушателю новую историю дважды не выдавали. Я всегда поражалась: откуда только берется этот свежий утренний фольклор, который потом до самого вечера предавался из уст в уста? Мастера тонко чувствовали аудиторию. В их запасниках припрятывались политические колкости и бытовые истории, отдельными циклами шли похождения Чапаева и приключения чукчи... и как десерт для избранных — штучно выпекались двусмысленные миниатюры.

Новеньких, особенно женщин, всегда проверяли на прочность. На перекурах им подбрасывали остроты — начинали с самых невесомых, а дальше смотрели по реакции. В свое время этот тест я прошла на двоечку: при мне теперь травили в основном политические анекдоты, а если и забредали на «жаркую» территорию, то без пошлости.

Когда при Горбачеве по телевидению крутили телемосты, все потешались над знаменитым «В СССР секса нет». На самом деле, конечно, лукавили. Люди умственного труда в те годы не отвлекались на политику так страстно, как сейчас. Энергия уходила не только в спокойную плановую работу, но и в хорошую литературу и, разумеется, в любовные похождения. Зачастую наше ГСКБ потрясал какой-нибудь очередной шекспировский служебный роман. Да и как спрячешь личные отношения от родного коллектива?

На самом гребне перестройки в отдел пришла новенькая — Марина. Только-только окончила прикладную математику: годовалый ребенок на руках, а муж — неподалеку, в закрытом «почтовом ящике», на секретных разработках.

Марина напоминала воробушка: миниатюрная, кудрявая, абсолютно доверчивая и домашняя. Но в расчетах — настоящий профи. Почувствовав мое расположение, она стала делиться неурядицами: супруг закрутил на своей секретной службе интрижку и подал на развод. Ошеломленная, Марина рассказывала о своих страданиях всему отделу, и каждый старался помочь советом. Вмешательство коллектива на этот раз оказалось целебным. Не прошло и трех месяцев, как беглого мужа осенило: его Мариночка — идеальное существо! Под аплодисменты наших коллег он на коленях вымаливал прощение прямо у ворот ГСКБ, возвращая на безымянный пальчик золотое колечко.

Марина заметно ожила, стала работать с удовольствием, наконец-то влившись в коллектив. И вот тут непревзойденная троица решила устроить ей традиционную проверку.

Осенью в наших краях часто практиковались однодневные выезды «на хлопок». Почти весь отдел загружался в автобус и высаживался прямо у поля с возвышающимся хирманом. Бригадир раздавал белые фартуки, и мы, хмелея от свежего воздуха и ласкового солнца, брели по грядкам, собирая ровно столько сырья, чтобы потом было удобно сидеть, как на подушке.

Как и всегда, ближе к обеду все подтянулись в развесистую тень карагача возле журчащего арыка. Слева, за узкой тополиной аллейкой, нас отрезала железная дорога, уходящая через короткий тоннель прямо под мост.

O, это был настоящий пикник: каждый достал из запасов домашнюю снедь и щедро выложил на общий достархан. Начинался неспешный, чинный разговор на фоне сияющих яств — ну, вылитая картина Мане!

После обильного застолья «элита» начала расписывать пульку. Вот за картами Марину и решили проэкзаменовать.

Я сидела чуть в стороне и нутром чуяла, как крепко взялись они за девчонку. Начали с самого безобидного. Марина от души хохотала, и это ей безумно шло — особенно после недавно пережитой драмы. Между тем шуточки крепчали... Марина от смущения краснела, ее носик покрывался капельками пота, но она продолжала смеяться. Истории становились всё острее, и на одной из них — которую я не решилась бы доверить даже близкой подруге, — Марина беспомощно посмотрела в мою сторону.

Рассказчик Гриша, перехватив мой осуждающий взгляд, смутился, но постарался держать фасон:
— Ну чего ты? Ничего же особенного. Так, легкая эротика...

Пожалев  Марину, которая совсем по-детски хлопала пушистыми ресницами, я поднялась во весь рост:
— Нет, Гриша. Это не эротика. Это скабрезность.
— И что же ты сама тогда считаешь эротикой? — задиристо спросил Раскин.

Тут уже разозлилась я. Посмотрев ему прямо в глаза — и перекрывая гул проходящей электрички, громко и отчетливо чеканя каждое слово, произнесла:
— Ну, например... Что может быть эротичнее бесконечного поезда, входящего в тоннель?

…От неожиданности Гриша поперхнулся и закашлялся. Остальные участники пикника благодушно ухмылялись — оказывается, коллеги вполуха следили за результатами «тестирования».

Марина, победно взвизгнув, голосом комсомольского вожака, подытожила:
— Вот так, мальчики! Знай наших!

Она элегантно поднялась, нарочито отряхнула крошки с безупречных коленок и взяла меня под руку. Мы гордо пошли вдоль хлопковых грядок. А я, расхрабрившись, сложила руки, имитируя локтями движения паровозных шатунов и громко приговаривала:
— Чух-чух-чух!

Самая разбитная наша коллега Лариска тут же вскочила и прицепилась к нам третьим вагоном, издавая триумфальный гудок:
— Ту-ту-у-у!

— Один — ноль в пользу паровоза, — резюмировал справедливый начальник отдела.


День завершился неожиданно: наш автобус, попыхтев, сломался. Пришлось всем отделом добираться до города на той самой электричке. В вагоне, приближаясь к Ташкенту, все снова подобрели, доедая остатки пикника. Лариска мечтательно пела «Вагончик тронется, перрон останется...» А Гриша Раскин, выигравший в карты, довольный, тихонько ей подпевал: «Чух-чух-чух!»




МОЙДОДЫР


После смерти легендарного Скоморовского его обязанности плавно перешли ко мне. Довольно быстро пришлось с этим свыкнуться. Надо сказать, шеф мог убить даже за пропущенную запятую, считая, что и конструкторская, и организационная документация должна быть безупречной.

Руководители отделов быстро смекнули, что работать стало проще, и благоволили ко мне, прощая некоторые издержки. Зато я быстро поднаторела в конструкторской терминологии — что было всем на пользу — и сама вычитывала и дорабатывала тексты перед сдачей в Машбюро.

В Машбюро работали две машинистки. У них была своя «вотчина», куда приходилось вползать чуть ли не на полусогнутых. Княжила там монументальная заведующая Капустняк. Она пользовалась неоспоримой властью: даже самый срочный заказ могла скатить с горки под самый конец недели.

Невероятно толстая и неповоротливая женщина, которую и в глаза, и за глаза называли Капустнячкой, еле передвигалась. Однако едва она садилась за пишущую машинку, её грузные руки взлетали над клавиатурой, как две легчайшие пчелы, — и из-под пальцев исходили сверхскоростные ритмы морзянки.

Если случались ошибки или опечатки, я тихо замазывала огрехи и делала исправления, не тыкая её носом. Однажды Капустнячка это заметила и прониклась искренней благодарностью. С тех пор все мои проекты приказов и распоряжений она выдавала как хорошо отлаженный механизм — быстро и без единого скрипа. За злой язычок заведующую многие побаивались. Но если кто-то пытался сплетничать обо мне, Капустнячка отбривала так, что только пух и перья летели!

Я любовно называла машинисток «наши пишМаши», и «девочкам» это очень нравилось. Как-то они сами накарябали тушью надпись «ПишМаши» и повесили на дверь. Табличка красовалась неделю, веселя проходящий народ, пока Генеральный всё-таки не попросил её снять.

Не знаю, как и подступиться к дальнейшему повествованию, однако расскажу всё как было.

Начало той злосчастной недели ознаменовалось выездом руководства с плановой проверкой на опытно-полевую базу, располагавшуюся под Ташкентом, около живописного посёлка. На балансе там числилось солидное административное здание, небольшое общежитие для испытателей, просторная столовая с поваром и даже баня с банщиком. А вокруг простирались бескрайние поля, засеянные сельскохозяйственными культурами. На этих плодородных землях и проходили испытания экспериментальных машин.

В шутку сотрудники прозвали эту базу «опытно-половой». Не знаю, творилось ли там что-то эксцентричное, однако неофициальное имя настолько прижилось, что никто уже и не потешался.

Что конкретно случилось при ревизии, осталось неизвестным. Однако на следующий день Генеральный вызвал замов и главного инженера. К тому времени великий Казарез уже был повышен до первого заместителя и вальяжно восседал на троне по правую руку повелителя.

Меня призвали, когда всё, видимо, уже решили. Речь почему-то шла о бане. Ехидный Казарез, недолюбливавший меня и помнивший историю с фиговым листом, царственно произнёс:
— А давайте поручим отделу НОУ написать должностную инструкцию банщику! Тем самым мы навсегда закроем эту щекотливую проблему.

Генеральный закивал, и задание внесли в протокол. Казарез уничижительно взглянул на меня и ухмыльнулся. Злая и раскрасневшаяся, я мысленно обдала Казареза кипяточком из самой ржавой шайки в раскалённой добела баньке.

Но слова из протокола не вырубишь. Уже через полчаса, вооружившись справочниками, я неожиданно нашла обязанности банщика. Это была удача! Дальше всё пошло как по маслу.

Чем дольше я писала, тем веселее становилось. За сухими строками инструкции мне виделись древнегреческие термы, и фантазия разгулялась в полную силу. Банщик представлялся могучим Мойдодыром со множеством рук, которыми он проворно жонглировал разноцветными мочалками.

Кровь всё ещё бурлила, и на волне вдохновения рождалась альтернативная инструкция.

Коротко и ясно убористый текст оглашал, что должен и, главное, чего категорически не должен делать мойщик мускулистых тел командированного персонала ГСКБ.

Специальный пункт был прописан особо тщательно — об обязательной и тщательной промывке мозгов особо одарённых руководящих сотрудников. Другие подразделы — о том, как лучше оттирать тёмные пятна земных грешников, допускающих в работе просчёты, — изобиловали острыми оборотами. Умение банщика манипулировать подручными средствами тоже было регламентировано довольно смело.

Вскоре оба документа лежали аккуратной стопочкой на столе: сверху — тот, что предстояло отнести машинисткам, снизу — аккуратно переписанный от руки и без помарок, для доверенных друзей.

Капустнячка часто заходила ко мне на кофе: кабинеты находились в трёх метрах друг от друга. Зашла она и в тот раз — сразу после летучки. Посмотрев на дно чашки, я пошутила:
— О-о-о, у вас сегодня произойдёт непредвиденный случай…
Заведующая только махнула рукой и спросила, готова ли инструкция банщика (над этой задачей потешались все, включая её).
— Да вот, на столе, — отвечаю, — готова. Как раз собиралась занести.
Уходя, Капустнячка подхватила пачку исписанных листов:
— Ладно, заберу заодно. Позвоню, как отпечатаем.

Заведующая едва успела начать работу, как дома у неё прорвало сантехнику, и она срочно умчалась спасать соседей снизу. Стопку документов продолжила перепечатывать вторая машинистка. А к ней не так давно приставили ученицу, которой в конце концов и досталась вся пачка. Новенькая одним пальцем набивала текст до самого вечера, изредка подхихикивая. Впрочем, в запасе оставался ещё день до контрольного срока, и я не особо беспокоилась.
Дальше водевиль развивался стремительно: меня срочно вызвали на внеплановое заседание научно-технического совета. И как раз в это время Генеральный собрал замов и главного инженера — проверить, все ли поручения по выведению на современные рельсы «опытно-половой» базы выполнены. Дошла очередь и до бани.

Главный инженер Вилен Семёнович позвонил в Машбюро. Капустнячка, под белы ручки схватив свежеиспечённые бумаги, принесла их как есть.


Выходя из зала заседаний, я услышала доносившийся из кабинета Генерального неукротимый коллективный хохот. Раскатистей всех басил главный инженер. Слышались и визгливые смешки Казареза. Пожав на ходу плечами, я подумала: «Интересно, что их так развеселило?» Зайдя к себе, я даже не заметила отсутствия на столе альтернативной инструкции.

Звонок оторвал от дел. Звонил Вилен Семёнович:
— Зайди.
Ничто не предвещало беды. Я впорхнула в кабинет и замерла в стойке «чего изволите?».

Вилен держал один экземпляр отпечатанного альтернативного варианта. Тут мне всё стало понятно… я почувствовала на своих щёках ржавые горячие брызги из той самой шайки, которой мысленно ошпарила Казареза.

— Давно так не смеялся! — признался главный инженер. — Этот экземпляр опуса оставляю себе, так сказать, для домашнего чтения. Ладно, иди… и ни о чём не беспокойся. Просить помилования ни у кого не надо.
И с ухмылкой добавил:
— Однако стоит подумать… Может, пора поручить тебе переписать положение о главном инженере?


Ещё неделю за шоколадки Капустнячка во время обеденного перерыва из-под полы перепечатывала альтернативную инструкцию для всех желающих, а бедный и всё-таки оштрафованный за что-то банщик Абдулла долго не мог понять, почему командировочные испытатели на вывеске «Баня» синей краской дописали незнакомое ему слово «Мойдодырня».




КОНИ-ЗВЕРИ

В ГСКБ работали семьями. Это поощрялось и называлось «поддержкой династий». Однако строго следили, чтобы родственники не находились друг у друга в непосредственном подчинении.

Я тоже с детства была «ГСКБ-инкой». Папа пришел туда сразу после института и проработал конструктором всю жизнь. Мы трудились в разных отделах и по службе не пересекались. Его авторскими свидетельствами можно было оклеить всю квартиру: за долгие годы накопились солидные изобретения и разработки. За одну из них отец получил Государственную премию и орден Бируни, который вручал лично Шараф Рашидов. На презентации Рашидов сам сидел за рулем только что изготовленного образца «папиной» кенафоуборочной машины — той самой, что позже экспортировали на Американский континент.

Правда, вместо отца за океан полетел его начальник. Отговорка была смешной: дескать, перелет через Атлантику небезопасен для лиц пенсионного возраста. Папе между тем не исполнилось и шестидесяти, и он только что в третий раз женился на молодой гомельчанке. Увы, справедливости не было даже в нашей, казалось бы, идеальной «шараге»: уж больно престижной оказалась поездка.

С самого детства мы любили ходить к папе на работу. В его отделе числилось человек тридцать, и на праздники сотрудники собирались «вскладчину» — всей гурьбой, с семьями: места хватало, и уж тем более детям.


Дора Ароновна

Дора не только отлично справлялась с работой, но и обладала редким певческим даром. Не знаю, почему она не стала артисткой: голос имела сильный, высокий, полётный. Из нее получилась бы настоящая столичная знаменитость! На всех новогодних «огоньках» Дора блистала и пела исключительно на бис.

Я тогда училась в пятом классе и под строгим маминым надзором серьезно занималась по классу фортепиано. Дора, категорически не желавшая петь под аккордеон, мечтала о рояле. Как-то она поговорила с отцом и попросила, чтобы я подыграла ей на новогоднем празднике. Ноты раздобыла заранее — песня из репертуара несравненного Муслима Магомаева гремела на всю страну.

Мама, загоревшись идеей приучить меня к сцене, исправно возила дочь на репетиции. На прогонах почти всегда присутствовал «профсоюзный бог» Зитцер — добрейший грузный дядька, знавший всех детей сотрудников по именам. Они с мамой сидели на последнем ряду и с явным удовольствием наблюдали за происходящим, изредка перешептываясь.

Дора была невысокой, ладненькой, с модной мальчишеской стрижкой. В ее ярко-голубых глазах сияли и ледяные иглы снежной королевы, и теплый пушистый снег. За женственной мягкостью скрывался твердый характер — на компромиссы она не шла никогда.

Вот и теперь для нее стало вопросом принципа исполнить песню «Кони-звери» в самом начале концерта, хотя режиссер сделал ставку на «коронный» финал…

Репетировали мы нещадно. Я быстро научилась аккомпанировать: поняла, где стоит замедлиться, а где — поддать жару.

Мама срочно перешила свое вечернее платье из японского шелка, на котором то ли звезды, то ли снежинки искрились как глаза Доры. Папа выкрасил серебрянкой мои чуть поношенные туфельки. Золушка получилась на славу, и я с удовольствием разглядывала себя в зеркале, надеясь, что после полуночи волшебный наряд не превратится обратно в пионерскую форму.

Конферанс вели две сёстры — долговязые молодые женщины. Каждый год они открывали концерт стихами и одной и той же песней «Сапожки узкие», смешно отплясывая в красных кожаных сапожках и выставляя тонкие ножки то на носок, то на пятку. Изменить эту традицию казалось невозможным, хотя коллеги шутили: если девушки снова надели красные сапожки — значит, начало пиршества традиционно будет «подкаблучным».

На репетициях я удивлялась потаенной кухне художественной самодеятельности. О, это был настоящий театр интермедий! Взрослые тетеньки и дяденьки бурно обсуждали реплики, по сто раз переписывали репризы, ссорились, мирились, примеряли костюмы и мастерили реквизит.

Сестренок Дора недолюбливала — бог знает за что — и азартно плела против них интриги. Ей хотелось, чтоб концерт начинался феерично, а не с надоевших «сапожек». Однако хитросплетения не срабатывали: переменить очередность не удавалось, не хватало аргументов. Зитцер в творческие конфликты не вмешивался, возможно боялся славы пресловутого директора дома культуры Огурцова.

Аккомпанировал сестрам пожилой аккордеонист — «народник» до мозга костей, друг режиссера. Прогрессивная Дора только понапрасну обламывала о препятствия свои красивые наманикюренные коготки.

Вечерами за ней часто приходил супруг — угрюмый и ревнивый. Впрочем, поводов для ревности хватало, что понимала даже я.

В долгожданный день выступления одна из сестер, которой предстояло читать стихи, неожиданно охрипла — да так сильно, что могла только шипеть. Вторая не решалась выходить на сцену без сестры.

За час до начала все полетело к чертям. Артисты нервно собрались на летучку: кто же начнет программу? Дора вдруг вытолкнула меня в центр круга и заявила, что открывать концерт должна я. Увидев мое чудесное платьице, все облегченно закивали. Даже аккордеонист буркнул:
— А что, здорово, если «огонек» зажгут дети ГСКБ!
Дора его раздражала, однако он поддержал бы любого, лишь бы самой Доре не пришло в голову спасать положение.

Не успев испугаться, я получила записку со стихами, хотя и так помнила их назубок. Сестрички уничижительно посмотрели на меня. Задетая за живое, я подумала: «Где наша не пропадала, специально для них сделаю всё идеально!», тем более что когда-то выступала в пионерлагере с частушками, а тут какие-то короткие стишки — проще простого!

Аккордеонист уже подгонял микрофон под мой рост, когда распаленная Дора крепко обняла меня и прошептала на ухо:
— Ты же умная девочка, всё смекаешь. Сразу после стихов объявляй «Кони-звери» — и бегом за рояль!

Мой дебют изумил многих. Заканчивая читать стихотворение, я увидела в третьем ряду гордые глаза отца. Рядом сидела счастливая мама.

Выдержав паузу и торжествующе взглянув на сестренок, я объявила:
— Первый номер — «Кони-звери»! Исполняет… инженер-конструктор Дора Ароновна Гудина!
И пошла к роялю, спиной чувствуя сверлящий взгляд режиссера. Из-за кулис прыснул в кулак «профсоюзный бог» Зитцер.


У Доры был настолько мощный голос, что пела она без микрофона. О, как же она была хороша в тот вечер!
«…Ой вы, кони-звери… Звери-кони, эх! Черные да серый, черные да серый…»

Это был триумф! Ее вызывали на бис раз пять, весь зал подпевал — особенно на этом залихватском «Эх!».

Позже за Дорой пришел муж и буквально за руки уволок её домой, не дождавшись апогея — лотереи. Тогда я впервые подумала: может, Дора не хотела петь в финале, потому что просто боялась, что муж уведет ее раньше времени? О, как же трудно быть взрослой женщиной…

«Карнавальной ночью» никто не отправил меня спать. В самом конце розыгрыша на мой счастливый номерок «профсоюзный боженька» вручил приз: игрушечную тройку пластмассовых коней (двух черных и серого посередине), запряженных в красную расписную карету. И она не превратилась в тыкву, даже когда часы пробили двенадцать!
Конечно же, я догадалась, что эту тройку покупала Дора. Рассматривая упряжь, я заметила: средний конь был перекрашен в серый цвет вручную. «Для усиления впечатления», — улыбнулась я про себя.

Через пару дней родители шептались на кухне: Дора пришла на работу с синяками на запястьях — видимо, муж тащил ее домой слишком рьяно.

***


Дора проработала в ГСКБ еще много лет. Супруг ее оставался таким же ревнивым, но на работу заглядывал все реже.

Когда в 2000 году умер мой отец, Дора Ароновна подошла ко мне, обняла — совсем как тогда — и тихо проговорила:
— Ах, если бы ты только знала, девочка моя, как мне нравился твой папа…

Её голубые глаза не увяли с годами и светились неразгаданной тайной.
Ой вы, кони-звери!



НАДУВАТЕЛЬСТВО

Рудольф работал ведущим конструктором и специализировался на опрыскивателях. В тот период в ГСКБ бредили «сверхлегкой техникой» — начиналась борьба за то, чтобы почва на хлопковых картах не уплотнялась тяжелыми машинами.

Ковалев вдохновенно проталкивал собственное изобретение — самоходку с надувными рукавами-штангами для внесения ядохимикатов. Чтобы идея не завязла в бюрократической рутине отдела, он с боем пробил у Генерального создание ВТК — временного творческого коллектива. Туда включили и меня, поскольку требовалось вести математическую модель и дисперсионный анализ разбрызгивания рабочей жидкости на листья хлопчатника.

Группа подобралась крошечная: пара «железячников»-конструкторов, пара испытателей и я. За такой авангард нам полагалась символическая надбавка к окладу, а пахать над проектом приходилось вечерами и в свободное от основной работы время. Свои вычисления я исправно гоняла на старенькой ЭВМ «Наири-2». У остальных задачи и ответственность были несравнимо серьезнее.

Ковалев в работе горел сам и нещадно выжигал окружающих, донимая непрерывными «улучшайзингами», ругался на планерках, убеждал, давил. Характер у него был не из легких — желчный, требовательный, склочный. Не знаю почему, но все звали его «Рудик». Это уменьшительное имя совершенно не вязалось с его властным поведением.

Как-то в обеденный перерыв мы играли в настольный теннис в фойе, и я случайно выиграла у него партию, о чем тут же пожалела. Его глаза-гвозди впились в меня с такой колючей злобой, что я, чувствуя себя бандерлогом перед питоном Каа, сбивчиво пролепетала:
— Рудольф Леонидович… может, сыграем еще?
И, хотя перерыв уже кончился, он молча взял ракетку и для убедительности под ноль обыграл меня два раза подряд. Наверное, только поэтому и не «удушил» прямо у теннисного стола.

На полигоне при первых пробах надувные рукава разворачивались через пень-колоду. Эластичный материал закручивало, не хватало давления. Мужики, вытирая руки ветошью, откровенно подтрунивали над конструкцией и между собой обзывали штанги «презервативами». Я долго терпела этот сленг, а потом — чтобы хоть как-то окультурить разговор на планерках — стала величать самоходку «надувательством».

Словечко моментально прилипло, даже Генеральный на совещаниях на полном серьезе спрашивал:
— Ну, что там у нас с «надувательством» Ковалева?

Рудик не обижался. Он был свято уверен, что из этого «надувательства» вырастет революционная сверхлегкая машина, и уже подставлял свое горделивое чело под будущие лавры.

ГСКБ, конечно же, славилось своими сплетнями — информбюро у нас работало исправно. Все знали, что с женой Рудольф находится в состоянии затяжного развода по ее инициативе. Ему даже пришлось съехать из квартиры обратно к матери. При этом он изо всех сил пытался сохранить то, что еще хоть как-то теплилось, но натыкался на жесткий отпор. В курилках шептались, что супруга просто не выдержала его тяжелого, деспотичного характера.

Рудольф еще глубже погружался в работу, и довольно скоро его детище, будто стрекоза с распростертыми надувными крыльями, уже летело сквозь мелкое облако распыляемой воды из местного колодца.

Но однажды Рудик резко переменился. С самого утра его коронные децибелы на планерке впервые не пробились сквозь стены зала заседаний. К вечеру он отправился в отдел кадров, взял три дня отпуска без содержания и куда-то исчез.

Вернулся вообще сам не свой. В его привычно колких, как стальные стружки, глазах появился мягкий, блуждающий свет, колючий голос плавился, словно сливочное масло на горячей сковородке. Мы в ВТК лишь переглядывались.

Ближе к полудню Рудик зашел ко мне за аналитическим отчетом по дисперсии.
Я не удержалась:
— Рудольф… Что с вами происходит? Вы сами на себя не похожи.
Он удивленно вскинул брови:
— Неужели так заметно?
Я скорчила довольную рожицу и кивнула. Рудольф с неожиданной мягкостью опустился на стул напротив моего стола.
— Понимаете, Лена… Мне недавно сказали, что в другом городе растет мой сын. Я не поверил. Поехал проверить — да-да, старый командировочный роман. Она тогда мне ничего не сказала… Вот теперь сижу и не понимаю: что это было? Или она просто хотела ребенка и технично использовала меня как биоматериал? Или, наоборот… так сильно любила, что решила родить и не ломать мне жизнь? В голове полный сумбур. Меня просто разрывает на части…

Он помолчал, взглянул на меня без привычного металлического апломба и тихо спросил:
— Как считаете… меня вообще можно полюбить? Таким, какой я есть?
Вопрос повис в воздухе. Я открыла рот, но ответить не успела — в кабинет, громыхая папками, вошла коллега из соседнего сектора. Разговор оборвался.

Всю следующую неделю Рудик бродил по территории сам не свой. А впереди маячили решающие Государственные испытания! При этом он снова взял отгулы и уехал.

Мужики-ВТКашники мне проговорились, что он всё рассказал и матери, и супруге, заявив, что согласен на развод и собирается официально признать сына. Однако жена, до этого выставлявшая его за дверь, вдруг вспомнила про «такая корова нужна самому» и резко пошла на попятный. Никакого развода! Более того — сама снарядилась в тот город, чтобы «разоблачить самозванку».

Прошло недели две. Рудик переступил порог моего кабинета почерневшим, с потухшим взглядом. Мы молча просмотрели цифры месячного отчета, он забрал сшитую папку и, видимо, чувствуя немой вопрос, остановился у двери и, не оборачиваясь, бросил словно в пустое пространство:
— Моя жизнь, Лена… превратилась в беспробудное надувательство.

Рано утром у меня дома раздался телефонный звонок. Голос в трубке сообщил: Рудик умер.
Это было подобно разрыву снаряда. Рудольф? Да ему было-то чуть за сорок! Спортивный, подтянутый, не пил, да и курящим я его не видела ни разу. И вдруг — просто взял и умер?

Когда я прибежала домой к Рудику, наша команда была уже в сборе. Мать билась в глухом, страшном плаче. Все стояли растерянные, раздавленные — ведь на следующей неделе были назначены приемочные испытания.

*


В ГСКБ потом долго ходили разговоры:
— Эх, сгорел на работе. Такую машину вытянул… и за пять минут до финала — молниеносный инфаркт.

И только мы — пятеро из его ВТК — знали правду.

Он умер не из-за давления в штангах и не из-за сроков сдачи объекта.
Наш Рудик умер от неподъемного надувательства любви.


РУСЛА РЕК


Рината работала в отделе информации переводчиком с немецкого. Специалисты отдела занимались тем, что в специализированных библиотеках выискивали научные статьи по профилю ГСКБ — переводили, перепечатывали, сшивали в месячные обзоры и передавали в другие подразделения.
 
Отдел слыл элитным — там обитали красивейшие женщины,  где не было места пыльным чертежам и казённому убранству конструкторских помещений. Из их дверей доносился дразнящий шлейф дорогого французского парфюма, перемешанный с тонким запахом глянцевой зарубежной периодики.
 
Все сотрудницы умели носить простые блузки так, словно это были наряды от кутюр, держать осанку и вести светские беседы на трёх языках с такой же лёгкостью, с какой разбирались в технических терминах.
 
Рината была эдакая, как говорили тогда —  «штучка». На длинной шее она носила восхитительное ожерелье из натуральных красных кораллов.
 
В то время я из баловства «гадала» на кофейной гуще друзьям… Иногда реально что-то сбывалось, но больше присочиняла.
 
Изредка, с грацией черной пантеры, Рината заглядывала ко мне на запах кофе. Допив густой напиток, Рината не просто опрокидывала посуду — она совершала магический ритуал, медитативно переворачивая судьбу-чашечку на бесконечный простор блюдца.
Её мама закончила жизнь в сумасшедшем доме с диагнозом «шизофрения». Рината, красиво закатывая глаза, доверительно сетовала, что скоро и она отправится той же дорожкой.
 
Я всегда готовила для неё исключительно смешные предсказания, пытаясь хотя бы ненадолго вытащить её из тёмных омутов подсознания. Почему-то ей казалось, что коллеги сплетничают лишь о ней. Когда кто-то называл её Ренатой, она всегда капризно поправляла: «Моё имя пишется через И-и-и-и…».
 
Какие семейные тайны хранила загадочно красивая Рината?  Однажды она принесла талмуд своей бабушки —толстенную книгу ещё с ятями, которая называлась «Хиромантия». Целый месяц я тщательно перерисовывала трудновообразимые линии ладоней и конспектировала подробные трактовки их тайн.
 
С лёгкой руки Ринаты я стала изучать ладони сначала близких, а потом и сослуживцев… и приходила в восторг, находя подтверждение книжным описаниям. Да и теперь, случается,   позволяю себе взглянуть на ладонь человека.
 
 
Руководила отделом информации женщина не менее эффектная, чем Рината, — Светлана Алексеевна. Она была женой зама по конструированию Глеба Горобца — сухопарого, интеллигентного и спокойного доктора наук.
 
Светлана и Рината, как две драгоценности отдела, постоянно соперничали. Одна как огонь, другая — как студеная вода…
 
Рината часто ссорилась с рассудительной Светланой и считала, что та ей завидует, хотя, как по мне, завидовать следовало бы самой Светлане, у которой всё было в идеальном порядке: и эффектная внешность, и крепкая семья, и престижная работа. У самой же Ринаты личная жизнь — в полной разрухе, особенно сложно складывались отношения со взрослой дочерью.
 
Как-то она показала мне ладони. Да уж…  руки её были действительно необычные: с тыльной стороны— тонкая холёная кожа надёжно скрывала голубые вены, но ладони… Старушечьи, испещрённые глубокими извилинами, они вызывали оторопь и, словно высохшие русла рек, агрессивно перерезали и линию жизни, и линию сердца, и линию ума. Сама же линия жизни была коротка и заканчивалась огромной звездой.
 
Рината покачала головой:
— Да-да … именно эта звездочка сулит мне «неминуемую смерть в сумасшедшем доме»…
Увы, она была права — ровно так и было написано в той самой старой книге.
 
Как-то Рината снова забежала ко мне на чашку кофе… Давно не виделись. Она, потирая свою пресловутую звезду на ладони, пояснила, что проходила тягомотное лечение в неврологической клинике и пожаловалась на то, что якобы Светлана выживает её из отдела, отправляя на «незаслуженную» пенсию. И неожиданно заплакала.
 
Импульсивно схватив её за руку, я крепко сжала ту самую метку:
— А давайте мы вашу звезду… зачеркнём!
Её тонкие чёрные брови встрепенулись, как птицы.
— Как это? Леночка… вы предлагаете мне её вырезать? Или сжечь сигаретой?.. Я, честно сказать, сама уж думала об этом…
— Нет, мы её скорректируем! Вот, посмотрите…
 
Взяв со стола красную шариковую ручку, я прочертила на её ладони линию жизни и продолжила её дальше — чёткой загогулиной прямо через звезду, ещё на целый сантиметр.
— Приходите ко мне каждый день, будем армировать эту линию. Дома руку не мойте — наденьте перчатку, так и спите…
 
Рината недоверчиво посмотрела на меня… А потом совсем по-бабьи выдохнула:
— А давайте! Чем чёрт не шутит, хуже всё равно некуда…
 
Каждый вечер с регулярностью городского трамвая Рината заходила ко мне, и я прорисовывала ей линию жизни всё дальше и дальше прямо под основание большого пальца.
 
Рината стала немного спокойнее и рассказывала, что, когда утром снимает перчатку, ноготком ещё раз проходится по удлиняющему руслу…
 
Через месяц меня отправили в командировку в Москву на две недели, но Рината обещала, что будет сама дорисовывать свою прекрасную жизнь.
 
 
 
Узнав о моем возвращении, она ворвалась в кабинет с ярким лаком на ногтях, первым делом показав свою длинную красную линию жизни, и похвасталась, что Светлана чуть ли не на коленях молила её не уходить на пенсию. Как оказалось, одну сотрудницу с немецким переманили преподавать в институт иностранных языков.
 
«Что ж… любое русло можно продолжить», — подумалось мне, когда Рината ушла.
 Посмотрев на свою ладонь с тонюсенькой кривулиной сердца, я жирно дорисовала «умопомрачительную любовь» …
 
Но это уже совершенно другая, сложносочинённая история.




ОТТЕНКИ УЛЫБОК ЧЕШИРСКОГО


Впервые в командировку я поехала вместе с Генеральным и заведующей планово-экономическим отделом Ларисой Евдокимовной — статной, высокой, уверенной женщиной средних лет. Звучная фамилия — Высогорцева — говорила сама за себя. У нее даже прозвища не было — имя просто укорачивали. Мало кому удавалось увидеть Ларису улыбающейся.

Нам предстояло утвердить новоиспеченную структуру ГСКБ в Министерстве.

Внушительное здание располагалось прямо за спиной Железного Феликса. Лариса шепнула, что когда-то, еще «при царе Горохе» здесь находился знаменитый публичный дом. Я думала, она шутит, пока воочию не прошла по запутанным коридорам: переходы, кабинеты в отдельных башенках, резкие повороты и винтовые лестницы, уходящие куда-то вверх…

В этих бесконечных лабиринтах нам, как преданным вассалам, отвели каморку без окон — зажатую между этажами, с потайной дверцей прямо на лестничную клетку. Я сразу окрестила ее «альковом». Внутри впритык стояли два стола, пара стульев и одна исправная пишущая машинка. Это было удобно: согласование документов у высокого начальства требовало времени и хитрых маневров.

Наш Генеральный никогда не сгибался перед столичными «мистерами-твистерами»: входил в кабинеты и разговаривал как с равными, возражал, спорил… Может, потому и слыл самовольным. Его недолюбливали, но как специалиста ценили. Лариса тоже не отличалась льстивым обхождением и шпарила правду-матку. Поэтому аргументировать, убеждать и доказывать приходилось долго.

Я же была на побегушках. Схема моя в идеальном порядке покоилась в новеньком тубусе. Лариса одним пальцем выстукивала на машинке правки к экономическим выкладкам, а Генеральный сам ходил по начальникам управлений. От безделья я шаталась по мрачным лабиринтам — и однажды заблудилась. У нас в КБ в коридорах всегда крутился народ: кто с чайником, кто в курилку, переговаривались, травили анекдоты. Здесь же чиновники если и пробегали мимо, то исключительно с мелкой деловой прытью.

Вдруг из кабинета с огромной дверью на меня наскочил высоченный брюнет. Он извинился, и я наконец решилась спросить дорогу. На удивление, он внимательно выслушал и ответил, что знает где нас искать: с Генеральным уже общался, да и с Ларисой знаком. Заметив табличку на двери с надписью «Ежевский А.А.», я вопросительно взглянула на незнакомца, которого про себя тут же обозвала Дядей Стёпой. Он, понизив голос, пояснил:
— Да-да, тут сидит наш министр… Идемте.

Но дверь снова — на этот раз широко — распахнулась, и на пороге появился человек. Дядя Стёпа юрко отскочил к стене, давая дорогу, и потянул меня за руку. Я тоже отступила. Мужчина поднял на нас глаза:
— Остались вопросы?
Мой спутник замотал головой и ответил, что заблудилась командированная коллега из Ташкента, вот он и решил помочь.

Министр цепко взглянул на меня и вдруг расплылся в приветливой улыбке:
— Ну да… У нас и правда легко потеряться.
Он смешливо смерил нас взглядом. Да я и сама едва удержалась от хохота: то еще зрелище — высокий красавец и маленькая длинноносая «колибри» в голубом сарафанчике с крылышками. Нелепей парочки не сыскать!
Он хмыкнул:
— Я вас напугал?
— Никак нет, не пугливая, — вытянулась я солдатиком. — Тем более вы вышли без рукавиц…

Он озадаченно посмотрел на меня, сделал три шага и только тогда понял, что я намекаю на «ежовые рукавицы». Обернувшись, он по-мальчишески обнажил передние зубы, оценив мою дерзость, но тут же принял серьезный вид:
— Ладно… Вы, южане, все такие — почтения от вас не дождешься. Скажите своему начальнику, что приму его сам. Пусть сразу после Курцева идет ко мне.

И двинулся дальше, словно литерный поезд. Кто такой Курцев, я понятия не имела.
— Ну что ж, пойдемте, — высокий красавчик милицейским жестом показал направление.

Мне показалось, он водил меня, как московский таксист везет приезжих с Казанского вокзала на Ленинградский. Шли мы, казалось, вечность. Это приключение нас сблизило, и между нами пробежала искра — конечно, не гендерная, ведь мы были как Слон и Моська. Дойдя до нашего «алькова», мы еще немного поболтали на лестничной клетке. Не помню, как перешли к книгам, и Дядя Стёпа (которого, как выяснилось, звали Валерием) признался, что зачитывается Омаром Хайямом. Я удивилась и почему-то наврала, что люблю Аполлинера.

На следующее утро мы с Ларисой были во всеоружии, чтобы вручить Генеральному документы и почти полностью подписанный ватман со схемой. Едва открыв дверь, он сказал:
— Лариса Евдокимовна, к Курцеву пойдете сами. В прошлый раз я с ним сильно поцапался, так что давайте без меня. Если уж ничего не выйдет — поползу мириться.

Лариса от волнения покрылась красными пятнами, но промолчала. По ее виду было понятно: на плаху к Курцеву она потащит и меня.

Делать нечего, мы поплелись в управление записываться «на казнь». В большом кабинете, где сидело человек пять, справа я увидела стол, за которым восседал мой Дядя Стёпа! «Ну, хоть топор поднесет красиво», — подумала я.

Увидев нас, он встал, придвинул стулья и попросил подождать. Затем направился к суровой тетке в дальнем углу, что-то шепнул ей, и она вышла. Лариса вальяжно расположилась в центре и с удивлением взирала, как мы с Валерием шепчемся, словно давние друзья.

Вернувшись, суровая женщина повлекла нас за собой. Кабинет Курцева находился в отдельной башенке, куда вела широкая лестница. Лариса толкнула дверь: «Можно?» — и, не дожидаясь ответа, вошла. Я шмыгнула следом, как верный оруженосец Санчо Панса, держа наискосок рулон ватмана.

Хозяин огромного кабинета был не один и на нас даже не взглянул. Перед ним стоял человек, вернее, тень человека — без лица. Курцев отчитывал его за что-то так грубо, что присутствовать при этом было просто неловко.

Лариса бесстрашно и без приглашения уселась за боковой стол. Я тут же плюхнулась напротив.

Курцев взмахом руки отпустил уничтоженного подчиненного, и тот вышел, смешно пятясь задом. Глазам своим не поверила: оказывается, такое бывает.

Когда дверь закрылась, начальник управления изволил поднять свои тяжелые веки. Его зрачки вонзились в Ларису, но та уже затянула свою «песню джунглей». Голос лился легко и чисто, без лишних подробностей. Я сидела не шелохнувшись, боясь испортить ее партию.

Курцев немного обмяк, взял трубку телефона и коротко бросил кому-то: «Зайди». Почти мгновенно в кабинет вошел безупречный Дядя Стёпа.
— Смотрел? Все в порядке? — спросил Курцев.
— Да, смотрел. Согласования все есть, Александр Александрович сказал, что примет Ташкент сегодня же.

Выходил Валерий из кабинета тоже задом…

Посмотрев «для порядка» на красиво прорисованные кружки и квадратики, Курцев размашисто поставил заковыристую подпись.

Лариса направилась к выходу первой. Ретировалась она статно, корабельно — надеюсь, Курцев успел оценить ее стальные ягодицы под узкой юбкой. Лишь у самой двери она обернулась и произнесла: «Спасибо». Я проследовала, как ее эхо, только на выходе «сморозила» нелепый реверанс.

Дядя Стёпа ждал нас у лестницы и смущенно взглянул на меня. Я шепнула:
— Да ладно… Если б вы видели, как я на полусогнутых захожу к нашим машинисткам, вы бы вообще зарыдали. В ответ он улыбнулся, словно Роб Лоу на глянцевой обложке.


Когда Лариса победоносно вплыла в наш малюсенький «альков», Генеральный сразу всё понял. Подхватив рулон как эстафетную палочку, он воскликнул:
— Ну, девочки, не ожидал… Молодцы! — и помчался к министру. — Не ждите, наверняка просижу в приемной до вечера.

Лариса предложила снять стресс и пройтись по магазинам. Мы неспешно собрали вещи и направились к выходу. В фойе нас догнал довольный Генеральный:
— Всё! Подписал без единого слова! Миссия выполнена, объявляю свободное время до отлета!



Через год мы с Ларисой снова прилетели в Москву — нужно было согласовывать документы по ОПБ.

Какая была радость — снова увидеть Дядю Стёпу на прежнем месте! Первым делом я положила ему на стол подарочный томик стихов Омара Хайяма. Он засиял:
— Я тоже знал, что снова вас увижу!
Валерий выдвинул ящик стола и протянул мне красивый сборник Аполлинера. Мы с нежностью посмотрели друг на друга и одновременно вздохнули… Лариса зависла над нами с улыбкой чеширского кота и погрозила пальцем.

Что ж… Оказывается, и высокие горы умеют улыбаться.


*

Спустя годы я  прочла, что Ежевский Александр Александрович, «патриарх» отечественного тракторного и сельхозмашиностроения, умер на 102-м году жизни. Я не удержалась и нашла его последние фото в интернете: на одном из них, в светло-сиреневом костюме с золотой звездой на лацкане, он улыбался точно так же, как тогда — в своем лабиринтовом министерстве.




МОРКОВНАЯ ПОМАДА

В преддверии 8 Марта в ГСКБ, как всегда, всё бурлило. Мужчины шептались по углам, что-то прятали, куда-то отлучались и вообще вели себя подозрительно. Проходя мимо группки заговорщиков, я услышала неприличные стишки в исполнении нашего придворного острослова Гриши. Четверостишие завершилось дружным хохотом. Меня не заметили, но я успела уловить каждое слово:

Восьмое марта близко-близко,
И сердце бьётся как олень.
Не подведи меня, п…ська,
В международный женский день!

Профком решил внести в предпраздничную суету элемент соревнования и объявил конкурс стенгазет. В отделе надёжности ответственной за это дело традиционно назначили меня. С самого утра я дорисовывала последние карикатуры, однако подслушанная рифма, запомнившись с лёту, крутилась в голове заезженной пластинкой. Но пришлось отвлечься — дела не ждали.

Помимо основной работы, на мне висела ещё одна нагрузка — обязанности секретаря Научного совета. Эту «барщину» я отрабатывала после отъезда в Израиль одной занаученной тётки. Через мои руки проходили все кандидатские диссертации по нашему профилю. Приходилось принимать документы на предварительную защиту, проходившую на нашей базе, назначать рецензентов и оппонентов, организовывать заседания совета, в состав которого входили пара академиков, доктора наук и простые смертные кандидаты.
Все знали: если соискатель проходил нашу «предвариловку», основная защита, скорее всего, пройдет на ура.

Наши мастодонты от науки относились к делу со всей строгостью. Слабую работу могли разобрать на винтики ещё до того, как автор успевал толком доложить, что нового он привносит в развитие сельскохозяйственного машиностроения.

Защита очередной кандидатской затянулась, хотя день и без того выдался суетливым. Молодой специалист, только что из аспирантуры, заметно робел перед строгими рецензентами. Отвечая на дотошные вопросы, он то краснел, то бледнел, терялся, как школьник, и, казалось, готов был провалиться сквозь землю вместе со своим фолиантом.
Корифеи, впрочем, не торопились отпускать его живым даже в предпраздничный день: каждая реплика требовала обстоятельного разъяснения.

Наконец всё закончилось благополучно. Краем глаза я заметила, как Казарез о чём-то шепчется с новоиспечённым кандидатом и барски хлопает его по плечу.

Пока молодой учёный приходил в себя после пережитого, я принялась оформлять документы. Дел оставалось ещё на час-другой, а стенгазета так и висела недоделанной.
Я уже собиралась возвращаться к себе, когда снова появился наш недавний герой — сияющий настолько, что не улыбнуться в ответ было невозможно. Он подошёл и, словно рыцарь, брякнув латами, с полупоклоном протянул… о боже, губную помаду!
— Подарок! Вам! За поддержку…

Я растерялась. Поблагодарить? Отказаться? Я вообще отродясь не красилась… Не борзыми щенками, так помадой!

Машинально открыла футляр, и выпорхнувший оттуда цвет вверг меня в ступор — ярко-морковный! От неожиданности я даже не смогла закрыть колпачок этого чуда советской косметики.

Решив не портить парню праздник из-за такой ерунды, я подумала, что стоит, пожалуй, даже подпитать его щенячью радость.
— Ой, спасибо огромное! Но как вы догадались, что это мой любимый цвет?

Соискатель смущённо отвёл взгляд и признался, что тон по секрету посоветовал один из членов Научного совета. Описание «советчика» было настолько исчерпывающим, что сомнений не оставалось: речь шла о Казарезе.

Вот это была сатисфакция за тот самый фиговый листок! Блестяще!

С помадой в кулаке я отправилась к себе. По дороге прошла мимо владений «наводчика», где его сотрудники уже весело и громогласно вывешивали свою стенгазету. О, она была великолепной! Я даже приуныла: наша рядом с ней выглядела блекло.

Прибежав в кабинет, я ещё раз оглядела свой рукотворный шедевр. Эх, обставит нас Казарез! Надо перешибить. Но как?

Я всё ещё сжимала злополучный футляр. И тут меня осенило.

На отдельном листе ватмана я новенькой морковной помадой крупно вывела:
«8 Марта близко-близко…»
А рядом изобразила пышный цветок с разноцветными лепестками. Один из них оторвался и летел вверх — лёгкий, рыжий, словно тот самый мартовский олень из утреннего стишка.
Помады хватило даже на жирную рамку.

Готово, вуаля! Я быстро подклеила лист к стенгазете. Цвет бросался в глаза издалека, а надпись уж точно должна была убить наповал — по крайней мере, наших доморощенных поэтов.

Утром, в праздничный день, профком поставил нашей газете высший балл и долго восхищался сочным оттенком.
— Где вы нашли такую замечательную флуоресцентную краску?
Я потупила глаза и скромно ответила:
— Ну… Казарез помог!

Разумеется, Казарез не мог оставить нашу победу без расследования. Под конец дня он подкатил к стенгазете выяснить, чем же это лично он помог нам получить приз. Рассматривал, прищуривался, изучал детали и, слишком близко подавшись вперёд, нечаянно задел ватман плечом.

Помада ещё не высохла, и на пиджаке остался яркий след.
Сам Казарез этого не заметил.

Зато заметила его жена…




ЛУНА


Непросто было решиться написать о Рите: хоть целую сагу сочини — всё равно останется лишь пылинкой в космосе.

Наша дружба началась в стенах ГСКБ.

Бывают люди — словно солнце. Вроде бы делают обычную работу, но всё окружение озаряется их царственным присутствием.  А бывает, человек трудится на полных оборотах, отдаёт делу все свои силы, да и результатами его труда пользуются многие, но самой личности словно и не существует.

Рита была именно из таких — незаметных. Работала она в уже знакомом читателю отделе информации, вместе с великолепными Светланой и Ринатой. Имела должность старшего техника и занималась художественным ремеслом: изображала машины и отдельные конструктивные узлы тушью и красками, оформляла плакаты, объявления, технические стенды. Всё у неё получалось играючи. Листы ватмана вылетали из-под её рук, словно лепестки ромашки, которые обрывают наугад: любит — не любит… Графика Риты попадала даже на технические выставки, но имя автора всегда оставалось за кадром.

Кроме того, она числилась ответственной за физическую подготовку в отделе.
Производственная гимнастика считалась обязательной. В назначенный час сотрудники вставали у столов и кульманов и под руководством ответственного физрука выполняли положенные упражнения. Если кого-то уличали в саботаже, отдел лишался баллов, и это сказывалось на месячной премии.

Рита крепко держала своих и без того красивых женщин в тонусе, придумывая новые упражнения — и для здоровья, и для стройности талий. Теперь я думаю, что великолепие сотрудниц отдела информации во многом зиждилось на секретных Ритиных разработках.

Её дом тогда напоминал музей. Книги, фотографии, камни, привезённые с гор, причудливые коряги — чего там только не было! И при этом гостям и детям позволялось творить всё что угодно. Однажды я даже скакала вокруг обеденного стола на модном в то время металлическом «стрекозле», а хозяева горячо поддерживали, считая обороты.

Но особый дар Риты раскрывался в танце.

Когда в круг выходила Рита, все замирали. Руки её становились крыльями, ноги — океаническими волнами. Нутром она чувствовала любую музыку. «Цыганочку» танцевала лучше самих цыганок, а её танец живота покорил бы любого джина. Когда она танцевала хорезмские лазги — гостящие у нас узбеки осыпали её бумажными деньгами, как это принято на Востоке.

А ещё Рита всегда увлекалась тонкими мирами, умея снимать даже сильную боль прикосновениями.

Именно она приучила меня регулярно ходить в сауну.

Раз в неделю, по субботам, мы проводили половину дня в одной из самых знаменитых ташкентских бань — на Лабзаке, где собирались закадычные любительницы попариться и похудеть. Мы-то не имели ни грамма лишнего веса, поэтому пышные дамы смотрели на нас снисходительно. Одна из них, чернявая и вздорная, однажды даже заявила, что нам здесь вообще делать нечего: да и грудь у нас, мол, одна умора, не то что у них. И выразилась в своём духе:
— Наши возьмёшь в руки — маешь вещь! А у вас что? Пшик один…
Я не выдержала и задиристо ответила:
— У вас — руками, а у нас — губами!
Уж лучше бы я промолчала.

В следующую субботу, как обычно, мы пришли в баню. Я лежала в парной на нижней полке, закрыв глаза. Чуть выше устроилась та самая гонительница стройняшек.
Лежу себе спокойно. Мне вообще редко что-нибудь мешает. И вдруг чувствую, будто горло стянуло колючей проволокой… Закашлялась, открыла глаза — и прямо перед собой увидела Бастинду. Ну, чистая ведьма! Крупным планом смотрит в упор и шевелит губами.

И тут я заметила на своём животе комок чёрных скатанных ниток. Не раздумывая, машинально смахнула его ладонью, как мохнатого паука, и, продолжая кашлять, вернулась в зал отдыха к Рите. Та забеспокоилась. Но минут через пять всё вроде бы пришло в норму.

Только недобрый, пронзительный взгляд преследовал меня даже дома.

Вообще-то я не из пугливых и уж точно не из тех, кто на каждом шагу подозревает сглаз. Но вскоре у меня начала побаливать печень, а по утрам во рту появилась стойкая горечь. И с каждым днем становилось всё хуже. Кому расскажешь такое, если не Рите?

Через неделю я описала ей всё подробно: и боль, и тяжелый взор тётки, и паучий комок. Рита посерьёзнела:
— Эта баба мстит… и пользуется чёрной магией.
Я растерялась. Но Рита сказала уверенно:
— Ладно. Знаю, что делать. Ни о чём не беспокойся — всё ей верну.
Она обняла меня, и  мы отправились в сауну.

Тётка была на своём обычном месте. Увидев нас, посмотрела исподлобья.

Рита широко расположилась на нашей дубовой лавке, завернувшись в простыню и закрыв глаза. Лицо её было абсолютно спокойным — как у медитирующего йога. Сидевшая напротив чернявая Бастинда с энтузиазмом втирала в свои телеса мёд с солью. Я ушла в парилку.

Когда вернулась, всё оставалось по-прежнему. Но через пять минут тётка вдруг резко покраснела и начала безостановочно кашлять. Её словно переломило пополам, глаза расширились, лицо исказилось от страха. Она торопливо собрала свои манатки и выскочила из зала отдыха — вся, как есть, густо намазанная мёдом.

Мои непонятные боли исчезли так же внезапно, как появились. Я спросила Риту, что это было.
— Да не парься. Просто всё возвращается. Иногда неожиданно. Она, скорее всего, больше не придёт в наше время.

Так и получилось: эта женщина на глаза с тех пор не попадалась. Наверное, у нашей Бастинды развилась водобоязнь.

Вот такая Рита.

…Но вернёмся в ГСКБ.

Прошло лет пять. СССР приказал долго жить. Вот только долго жить получалось далеко не у всех.

ГСКБ теряло проекты, влияние, людей. Многие уехали в Америку, Израиль, Германию, кто-то ниточкой потянулся в Россию. Бывший Генеральный перенёс инфаркт, долго лечился, а потом был переведён на другую должность — стал министром автомобильной промышленности.

Его сменил человек из науки. Экспериментальное производство его особо не интересовало. Да и в промышленности в целом начиналась затяжная депрессия.
ГСКБ наводнили иностранцы. Американцы продвигали свой дорогущий John Deere. Израильтяне приезжали как к себе домой и предлагали совместные предприятия — разумеется, для производства не нашей техники, а своей.

Всё катилось к чертям.

Наши мастодонты умирали один за другим. Мы не успевали ходить на похороны.
Проводили в последний путь и великого Вилена.

Началась эра «прихватизаций». На ГСКБ, точнее, на огромную территорию, которую оно занимало, положил глаз крупный холдинг. Нас решили выкупить. Мы сопротивлялись как могли, но в этой неравной войне только теряли стрелы и копья.

Рита уволилась тихо и незаметно. Новый Генеральный подмахнул её заявление, не глядя. Разве что начальница отдела огорчилась: теперь не на кого было свалить работу, которую Рита всегда безропотно выполняла.


На этом угрюмом фоне в ГСКБ готовились к новогоднему вечеру. Дора ещё работала, но одной ей не удавалось поднять творческий дух разваливающейся конторы.

И тогда я задумала секретную миссию.

Рита согласилась участвовать, но поставила условие: её лицо должно быть закрыто. Два костюма мы сшили всего за неделю.

И вот, когда вечеринка уже вступила в самую скучную стадию, оглушительно заиграла восточная музыка. В середину зала стремительно выскочила танцовщица в шальварах. Живот был прикрыт лишь сеткой, в руках она держала чаши с открытым огнём, а глаза скрывала чёрная вуаль.

Словно загипнотизированные, мы следили за ее движениями. Организаторы вечеринки вообще обомлели: такого номера в программе и не значилось.

Танец длился ровно столько, сколько требовалось. Достигнув кульминации, таинственная гостья просто растворилась.

Все перевели дух. Мужчины расправили плечи, стали бойко приглашать женщин на медленные танцы, и вечеринка наконец-то разгорелась.

Перед самым финишем танцовщица возникла снова — теперь в костюме цыганки с круглой лунной маской на лице.

Все присутствующие вышли из-за столов, и, встав плотным кольцом вокруг неё, оглушительно зааплодировали. Самые смелые выбегали в круг. О, что тут началось! ГСКБ в один миг превратилось в пестрый шумный табор. Танец становился всё безумнее. Даже повар вынырнул из кухни и в своём колпаке отплясывал вокруг луноликой цыганки собственную партию конокрада.

Только Дора Ароновна всё поняла. Подошла ко мне и шепнула:
— Порадовала так порадовала! А давай тряхнём стариной? Сумеешь подыграть «Кони-звери»?
Цыганская кровь вскипела и во мне. Я махнула рукой:
— А давайте!

Дора вышла к микрофону и запела свои коронные «Кони-звери». Каким макаром мне удалось ей подыграть на стоящем в углу, вдрызг расстроенном пианино — помнят, наверное, только мои пальцы.

Вечер не заканчивался, нет. Он только начинался. Никто не хотел уходить! Коллеги словно ожили, хотя бы на несколько часов сбросив с себя тревогу и депрессию.

Расходиться начали только после двух ночи. Благодушно толпились на широком крыльце в свете полной луны, щебетали и обнимались — будто прощались навеки, — пока во двор не подкатили два наших стареньких автобуса...

Маргарита так и не разрешила мне назвать имя той чудесной танцовщицы.

Что ж, пусть останется тайной. Ведь луна светит всем. Даже тем, кто её не замечает.



БЛАГОСЛОВЕНИЕ ВИЛЕНА


Вилен Семёнович Асцатуров был китом, на котором стояли слоны ГСКБ. Легендарную личность описать невозможно. Мне иногда кажется, что любой старый работяга из опытного цеха или механик отдела испытаний рассказал бы о нём лучше, чем я — представитель «белых воротничков».

Главного инженера все, от мала до велика, называли просто Виленом. Мой отдел надёжности подчинялся ему напрямую, и за всё время я не слышала о нём ни единого дурного слова. Разве что байки — те самые, где герой легенд неизменно оказывался на броневике. И хотя в его имени зашифрованы инициалы Ленина, сам Вилен был полным антиподом вождя: высокий, темноволосый, с крупным породистым носом.

Наше близкое общение началось, когда я занялась НОУ и НТС — научно-техническим советом — и перешла в непосредственное подчинение к Генеральному.

Рабочий стол Вилена всегда сиял первозданной полировкой, отсвечивая хозяином, словно трефовым королём из карточной колоды.

Под столом стояли две корзины для мусора. Туда отправлялись некоторые депеши от высокого московского начальства. Вилен мгновенно определял, что придётся выполнять, а что можно попросту проигнорировать.

Если руководящий документ, по его мнению, мешал делу, он своей большой красивой ладонью сгребал его в первую корзину. Во вторую отправлялись спорные распоряжения. И только бумага, действительно содержавшая нечто весомое, удостаивалась места в столе. После этого Вилен немедленно приступал к работе.

Это не означало, что он тут же скакал впереди всех на коне с шашкой наголо. Нет. Главный инженер вызывал исполнителей, и они вместе решали, как сделать всё чётко и быстро.

Когда министерство настаивало на каком-нибудь дурацком новшестве, грозя телефонограммами: «Накажу, растопчу!», Вилен двумя пальцами брезгливо вытаскивал документ из корзины и придумывал, чем отписаться или как устроить всё так, чтобы и волки были сыты, и дело не пострадало. Иногда я помогала ему с такими отписками.

После того, как мы отстояли перед Генеральным «самодержавие» отдела надёжности, Вилен признал меня своим человеком и в трудные минуты всегда выручал. Я понимала его с полуслова и быстро готовила всё необходимое. Не помню случая, чтобы даже самые сложные документы мы обсуждали дольше десяти минут.

Ходили слухи, будто в сейфе главного инженера всегда стояла бутылка армянского коньяка. Однако за много лет я ни разу не уловила характерного запаха, хотя чутьё у меня — как у овчарки.

Еда у него была простая. Часто он обедал пирожками, но не простыми, а особенными.
В Ташкенте работала знаменитая забегаловка, где перекусывали на ходу за высокими мраморными столиками. Хозяйкой заведения была фактурная красавица-армянка с шоколадным взором, и Вилен частенько туда заглядывал.

Кажется, женщина была в него влюблена. Ну а что поделать: он и правда был хорош — остроумный, статный, широкий в плечах. Было заметно, что и она ему нравится, но дальше взаимных улыбок дело, видимо, не шло.

Вилен уже старел, но старел красиво.

Говорили, однажды в горах он попал в страшную аварию на своей «Волге» и повис над самой пропастью. И всё-таки сумел выбраться, оставшись невредимым.

На планёрках я вечно что-нибудь рисовала — то карандашом, то шариковой ручкой, изображая участников совещания. Вилен обычно сидел вполоборота, и я, как мне казалось, незаметно — набрасывала и его портреты. Это были не шаржи и не карикатуры, а просто быстрые зарисовки. Удачные вырезала ножницами прямо из записей и оставляла на память, неудачные отправляла в макулатуру.

Я как раз заканчивала вырисовывать очередной его спартанский профиль, как вдруг Вилен, даже не оборачиваясь, протянул назад руку и неопределенно пошевелил пальцами:
— Дайте-ка посмотреть.
Застигнутая с поличным, я несмело вложила листок в его ладонь. Вилен поднёс рисунок к глазам, долго и молча разглядывал, а потом тяжело вздохнул:
— М-да… На планёрках у Генерального я, оказывается, выгляжу гораздо умнее, чем есть на самом деле.
— Могу исправить и пририсовать усики, как у Сальвадора Дали, — прошептала я.
— Не надо, — невозмутимо ответил он и аккуратно спрятал листок в карман пиджака. — Оставлю для мемуаров. Только чур, в следующий раз мои портреты в пирожки не заворачивайте…

После этого я окончательно успокоилась: великий Вилен разрешил мне рисовать на планёрках. Правда, официального приказа по ГСКБ я так и не дождалась.


Со сменой Генерального Вилен не показывал виду, что не принимает новый стиль руководства, но я это чувствовала. У него болело сердце, ухудшался слух, однако выдавать свою слабость перед окружающими главный инженер не хотел. Иногда я незаметно записывала для него то, что он мог не расслышать.

Всё реже Вилен ходил за пирожками, чтобы улыбнуться своей «шоколаднице». Многие давние соратники начали покидать ГСКБ, уезжая на постоянное жительство в другие края.

Неожиданно для всех он всё-таки оформил пенсию. Не знаю, что послужило причиной, — возможно, возраст, хотя старость ещё не захватила его в плен. Но что-то надломилось не только в настроении ветеранов ГСКБ, но и во всей отрасли. Вероятно, Вилен просто не захотел участвовать в дальнейшей энтропии нашей выстраданной системы машин для хлопководства.

На его место новый Генеральный пригласил Валерия Петровича Плотникова — человека, успевшего поработать на знаменитом авиационном заводе, а в последнее время успешно руководившего большим районом Ташкента.

Приняли мы новичка не то чтобы враждебно. Нет. Даже если после Вилена нам привели бы идеальнейшего человека на свете, мы всё равно сомневались в его профпригодности.

Вилен был великим. А тут… Эх.

Поначалу Плотникова и всерьёз-то не принимали, относились настороженно: чужак, пришлый, специфики ГСКБ не знает, всё испортит. А красавец он был что надо — высокий, могучий, с густым киношным чубом. Умел разговаривать с людьми и оказался на редкость порядочным человеком и, скорее всего, понимал, куда влип, но не спешил всем лезть в душу или стремиться понравиться.

Вилен больше ни разу не приходил, не курировал текущую деятельность. Мне кажется, его сердце не выдержало бы, увидь он на своём месте бывшего чиновника, завалившего безупречный наследственный стол кипами бумаг.

Плотников не сразу разобрался во всех делах, но спокойно и честно принялся изучать производство, знакомиться с подчинёнными, вникать в детали.

Я тоже поначалу его просто терпела. Когда требовалось согласовать документы, старалась передавать их через секретаршу, чтобы лишний раз не ходить в знакомый кабинет и не печалиться о Вилене.

Постепенно Плотникова перестали недолюбливать. Однако за своего всё ещё не принимали.

У него была своя глубокая боль: потеряв в аварии взрослого сына, он особенно трепетно и тревожно дорожил семьёй.

…

Меж тем приближался пятидесятилетний юбилей Плотникова. Он пригласил всех, с кем работал, и лично готовился к празднику: проверял качество еды, расставлял приборы.

О-о-о! К нашему изумлению, вечеринка оказалась невероятно весёлой. Юбиляр сам был тамадой и не допустил казённого официоза, который так или иначе омрачает большинство подобных мероприятий. Неожиданно выяснилось, что Валерий Петрович прекрасно поёт. Просто профессионально! Оказывается, в армии он был солистом и выступал с большим оркестром. А во время службы в Германии первым исполнил «День Победы» на сцене немецкого ДК — задолго до того, как песня прозвучала по телевизору.

И он пел нам — от души, без рисовки, без малейшей попытки выслужиться или понравиться.

Дора Ароновна так была тронута его искренностью, что они затянули романсы на два голоса.

Мы танцевали, пели, снова ели и снова танцевали. А потом гурьбой забрались в дежурный автобус, который должен был развезти всех по домам. Плотников зашёл в салон и буквально вынес на руках каждого — обратно… И веселье продолжилось далеко за полночь!

Именно в этот шумный майский вечер ГСКБ приняло нового главного инженера за своего. Так он и получил прозвище — Петрович. При этом «р» следовало выговаривать исключительно на американский манер, как в старом фильме «Цирк».


…

На следующее утро мы узнали, что этой ночью Вилен умер …




ЕЩЕ РАЗ ПРО ДЖОМОЛУНГМУ


У нашего главного инженера Валерия Петровича была мама — Надежда. Иногда она заглядывала на работу к сыну, и как-то, разговорившись, мы сразу прониклись друг к другу симпатией. Маленькая, словно воробышек, его чудесная мама всем нравилась и всегда была ко двору. За глаза я звала её Наденькой.

Меж тем наступило время, когда и наш Петрович подался на ПМЖ в Америку. Мы между собой шептались: видно, не зря произносили его имя на американский манер… Мотивом отъезда стало желание дать младшему сыну «хорошее образование и достойную жизнь в демократической стране». Эта причина всем нам давно набила оскомину: большинство «понауехавших» твердили одно и то же, как под копирку.

О своём намерении Петрович объявил прямо. Он понимал, что карьера закончена, и не строил иллюзий насчёт того, будто кто-то ждёт его на чужбине. Тем не менее честно и скрупулёзно составил график плавной передачи дел преемнику. Маму взять с собой не получилось, и она осталась под присмотром дочери Светланы. У самой Наденьки имелась собственная квартира, где она и жила в своём уютном мирке, заполненном книгами, картинами, старыми фотографиями и подушками, которые вышивала крестиком ещё в молодости.

Петрович уже обустраивался в Штатах, трудясь таксистом, а мама исправно носила нам письма и глянцевые фотографии с подробными описаниями заокеанского быта.

Случилось так, что мой папа жил с ней в одном районе. Навещая отца, мы изредка встречались — то в магазине, то на улице. Когда папа угодил в больницу, я столкнулась с Наденькой на остановке. Она расспросила меня о житье-бытье и, узнав о болезни отца, решила его навестить.

Так началась эта история, к которой я подбираюсь на мягких лапках.

Наденька часто наведывалась к отцу в палату, и они часами беседовали, делились воспоминаниями детства и юности, впитывая рассказы друг друга, словно целебные внутривенные капельницы. После выписки гуляли в парках, даже бегали на танцы — в огромный новый ДК. Своих отношений не скрывали и нередко вдвоём заглядывали ко мне в гости. Наблюдать за ними было сплошным удовольствием, хотя, кажется, всю глубину их чувств я поняла не сразу.

Как-то раз Наденька призналась: останься её Валерик в Ташкенте, она бы решилась переехать к моему отцу насовсем, вместе со своими подушками. Сын наверняка понял бы и поддержал. А вот дочери Светлане сказать не смела — была уверена, та решит, будто мать сошла с ума. В её-то возрасте! Ай-яй-яй… И тихая, деликатная Наденька, словно заправский шпион, скрывала роман от близких, забавно соблюдая конспирацию.

Отец всю жизнь отдал ГСКБ и многое сделал. Но, несмотря на возраст, он всегда оставался моложавым и привлекательным. Мама умерла рано, когда ему исполнился всего пятьдесят один год, и женщины часто влюблялись в видного вдовца. И вот человек, за плечами которого числились четыре официальных брака и несколько романов с молодыми красавицами, как-то сказал мне: на старости лет ему неизъяснимо хорошо и животворно общаться с ровесницей.

Однажды Наденька заболела.

В те дни я гостила у отца и затеяла генеральную уборку. Узнав о болезни подруги, он встревожился, сбегал на базар и принёс килограмм великолепной малины. Вернувшись, попросил миску. Я подставила первую попавшуюся посудину, но она оказалась мала: ягоды выросли огромной горкой — ну чистая Джомолунгма!
— Давай пересыплем в коробку, — предложила я.
— Не надо, — весело возразил отец.
Он взял миску обеими руками за краешки и, словно великую драгоценность, понёс перед собой на вытянутых руках — к своей Наденьке.
— Да уронишь же! — крикнула я вдогонку.
— Ни за что! — отозвался он и заторопился.
Ему предстояло пересечь оживлённую дорогу, миновать соседний квартал, пройти по узенькой улочке и подняться на третий этаж кирпичной хрущёвки.

Когда Наденька открыла дверь, он стоял на пороге — сияющий, помолодевший лет на пятьдесят, с малиновой Джомолунгмой в руках…

А в марте папа умер, в одночасье. Он как раз собирался в гости — возможно, к ней. Просто прилёг отдохнуть на диван после ванной.

Никто так искренне не оплакивал отца, как Наденька.

…


Прошёл год. На её восьмидесятилетие из Америки прилетел Петрович и устроил грандиозный пир. «И я там был, и мёд я пил…» Его чудесная мама не могла наглядеться на своего Валерика.

А ещё через год ушла и Наденька.

Сын смог прилететь только на сороковой день. О, как сильно мне хотелось рассказать ему о наших родителях! Но я не решилась. Теперь жалею. Петрович нежно любил мать, и, наверное, узнай он, что та не была одинока и испытала на закате лет вот такую, пусть и короткую, любовь, он тревожился бы меньше. Иногда думаю: если бы Наденька не устрашилась гнева Светланы, мы вполне могли бы стать названными братом и сестрой.

Когда Петрович скончался во время ковидного карантина, его супруга подробно написала мне обо всём, словно я приходилась им роднёй.

Теперь, если речь заходит о любви, я вижу ту самую эмалированную миску с малиной у настежь распахнутой двери — и двух стариков с сияющими юными глазами, встретившихся в самом конце жизни на вершине Джомолунгмы.



МОЛЧАНИЕ ШЕВРЕТОВОЙ ПЕРЧАТКИ


Георгий Нехорошев был всё-таки грамотным специалистом, несмотря на «говорящую» фамилию. Поэтому, даже имея в медицинской карточке запись Ш-3, он добросовестно работал в ГСКБ: сначала в отделе испытаний, а в последние годы — инженером по технике безопасности. Дважды в год Георгий проходил лечение в специальном отделении знаменитой в Ташкенте городской психиатрической больницы № 5.

Человеком он был спокойным, рассудительным. Друзья называли его Жорой. К тому времени, когда мы начали общаться по работе, ему было уже глубоко за сорок. Дважды в год случались обострения его загадочной болезни. Во время последнего срыва Нехорошев бегал с топором за начальником опытного цеха. Как говорили рабочие, причина была «уважительная», однако топор оказался острым, а сам Георгий — невменяемым. Его с трудом скрутили, успокоили и отправили на внеочередную терапию.

Многие решили, что теперь его непременно уволят. Но через месяц он вышел обновлённым, и Главный инженер распорядился иначе: да пусть работает, только бы не пропускал профилактические курсы. А если станет совсем плохо — тогда и будем оформлять инвалидность.

Так Нехорошев и работал. Исправно ложился на две недели в клинику, принимал прописанные лекарства и возвращался в строй свежим, как огурчик.

Он производил впечатление человека скорее учёного, чем опасного, и чем-то напоминал Гошу из кинофильма «Москва слезам не верит». Худощавый, с интеллигентным, немного отстраненным лицом, всегда аккуратно одетый. Но на пальцах носил совершенно «зашибенные» (а по-другому и не скажешь!) перстни, изготовленные им самим. Массивные, с камнями авторской огранки, они напоминали украшения индийского мистика Ошо и на тонких кистях Георгия, облачённого в обычный совковый костюмчик, смотрелись особенно странно.

Нехорошев ютился в небольшом кабинетике экспериментального корпуса. Однажды я побывала там, когда перед аттестацией обновляла документ о прохождении инструктажа по ТБ. Зашла неожиданно, без предупреждающего звонка. Помещение не слишком напоминало о безопасности, хотя стены были увешаны плакатами типа «Не влезай — убьёт». Георгий не стал мучить меня экзаменом, взял бумагу и подмахнул её закорючкой.

Я огляделась:
— Как у вас тут интересно…

В углу, рядом со стареньким креслом, на тумбе громоздился проигрыватель «Вега». На металлической полке аккуратно лежала стопка пластинок Баха. Тут же, на ржавом, повидавшем виды гвозде, висели заскорузлые наушники, похожие на часть зловещего медицинского прибора. В глубине комнаты находился верстак, в тисках которого был зажат стальной кругляк — заготовка очередного ювелирного шедевра.

Вдруг среди разложенных по размеру инструментов я увидела край перчатки… Точно, моя исчезнувшая — из мягкой шевретовой кожи! О, эти необычайно красивые бордовые перчаточки… Они были предметом зависти всех моих подружек!

Георгий, поймав мой взгляд, заслонил верстак спиной и отвлёк разговором.

И всё же мне стало не по себе.

Вернувшись, я достала из выдвижного ящика стола оставшуюся парную вещь… потрогала гладкую кожу, ещё пахнувшую любимой «Иолантой»… Ах, конечно же, я ошиблась! Мало ли похожих вещиц… И с лёгким сердцем выбросила её в мусорную корзину.


В ГСКБ тем временем шла обычная производственная жизнь. С новым Генеральным у меня сложились хорошие служебные отношения. Он ценил мою работу и, даже если не всегда прислушивался к предложениям, во многом на меня полагался. А вскоре вслед за главным инженером он пригласил на должность главного бухгалтера ещё одну сотрудницу.

Безусловно, Алла Леонидовна была отличным финансистом. Да и внешность имела колоритную: круглые щёки, пышущие румянцем, волосок к волоску уложенная рыжая грива, изящный курносый носик, ярко-алые губы. «Алая Алла» — так мы её стали называть. В шумной бухгалтерии она сидела королевной, каждый день блистая новым нарядом.

В те годы начинались перебои с отоплением. Сотрудники кутались в свитера, а я могла сидеть в лёгкой блузке. Приходившие ко мне недоумевали, в чём дело, я же шутила про тёплую и дружественную атмосферу.

На самом деле секрет крылся за моей спиной. Помимо шикарной светлой полированной мебели (наследия Скоморовского), там стоял металлический шкаф с массивными дверцами. Стоило лишь направить обычный домашний обогреватель на боковую стенку этой громады, как металл через пятнадцать минут начинал щедро делиться сухим теплом.

Оберегала я этот «шкафандр» как зеницу ока. А когда спрашивали: «Зачем тебе такая ледяная глыба в кабинете?» — отвечала, что моим скелетам в холодном просторном шкафу живётся веселее…

Но в один прекрасный зимний день мне донесли, что алая Алла положила глаз на моё тёплое местечко. Якобы её загруженной головке в общей комнате мешают отвлекающие производственные пустяки. Старый Генеральный меня бы не сдал, а новый — эх... Сначала он сопротивлялся её магнетизму, но в конце концов вызвал меня и начал юлить. Мне предложили другую комнату и даже дозволили забрать мебель.

Что я могла противопоставить против лома Аллы? Ни спорить, ни отбиваться я не стала. На следующий день друзья-соратники весело помогли с переездом.

После этого Аллочку я больше не баловала любезностями и ни разу не заглянула в её новые владения. Однако зла не помнила и кривенько улыбалась при встрече. Лишь однажды, проходя мимо открытых дверей, увидела её за массивным мрачным столом: алая Алла сидела синяя, как Марфушенька из «Морозко», нахлобучив на себя искусственную беличью шубку. Для моральной сатисфакции этого было вполне достаточно, поэтому я великодушно пригласила её согреться за чашечкой кофе.

Именно тогда в моей жизни снова появился Нехорошев.

Сначала он стал чаще заходить с документами. Потом протоколы и приказы сделались лишь формальным поводом для визитов. Георгий задерживался, заводил беседы о жизни, рассказывал о себе. Конечно же, я сразу смекнула, что наши «разговорчики» перестают быть исключительно служебными.

Как-то Нехорошев принёс мне цветок, сорванный прямо из горшка в фойе. А накануне спросил, хочу ли я, чтобы он изготовил для меня такой же перстень, как у него… В ответ я отчаянно замотала головой. Вскоре выяснилось, что Георгий пишет повесть, которую он торжественно даровал мне на рецензию.

Текст оказался на удивление хорош. Исторический сюжет о временах Чингисхана, яркий язык, образность — иной профессиональный литератор мог бы позавидовать. Читалось легко, и за написанным угадывался сложный и умный человек, совсем не тот, которого привыкли называть Жорой.

Кажется, я ему просто очень нравилась. Он стал приглашать меня на свидания, а я никак не могла понять, почему Георгий не в курсе моего давнего производственного романа, о котором в ГСКБ судачили все кому не лень. Впрочем, Нехорошев, похоже, жил в собственном мирке, где сплетни не пробивались сквозь кордон плакатов по ТБ.

Как-то он позвал меня к себе в берлогу — послушать Баха.
— Вам будет очень, очень, очень… страшно, — произнёс он многозначительным тоном.
При этом Георгий посмотрел так, что холодок пробежал по позвоночнику, словно по цеховому тельферу.

Я не стала ни кокетничать, ни притворяться, будто не поняла намека, и прямо ответила: человек он великолепный и талантливый, но тратит на меня своё драгоценное время напрасно. У меня всё устроено в личной жизни, и менять я ничего не собираюсь.

Нехорошев обиделся.

О-о-о, как он обиделся!

С тех пор Георгий проходил мимо, лишь сухо кивая, словно я совершила нечто непростительное. Мне даже приснился беспокойный сон: Нехорошев преследовал меня, держа в руке какой-то чёрный поводок… Проснулась я в поту, с липким неприятным чувством. К счастью, его обида быстро улеглась, и я вздохнула с облегчением.

В жизни иногда происходят странные перевертыши… Незаметно Нехорошев переключился на Аллочку.

Не знаю, как это произошло и что именно между ними было. Частенько я встречала их в коридоре: Алла сияла алой помадой, а Георгий держался с видом человека, которому наконец-то воздалось по заслугам. Мне казалось, он хочет, чтобы я видела их как можно чаще, и будто демонстрировал, какой умопомрачительный шанс я, глупая, упустила, отказавшись слушать фуги Баха.

К лету Аллочка всё-таки покинула мой бывший кабинет. На этот раз её оттуда потеснил один из заместителей Генерального — персона, очевидно, ещё более значимая, чем главный бухгалтер. Пришлось королеве вернуться в шумную бухгалтерию.

Нехорошев носил ей цветы, теперь уже с клумбы во дворе. Он фланировал по длинному коридору с очередным букетиком и всякий раз с поджатыми губами важно проплывал мимо меня. Досужие тётки из расчётного отдела, надо полагать, строили самые душераздирающие сценарии.

Неожиданно Алла уволилась — без долгих прощаний, без привычной суеты. Поначалу я не придала этому особого значения. Люди уезжали на ПМЖ, меняли работу. В конце концов, не все присягали оставаться в ГСКБ до гробовой доски. Но странно было другое: в женском коллективе, где обычно помнили все подробности служебных сериалов, никто ничего о ней не знал. Аллочка словно растворилась...

А Георгий всё так же продолжал исправно работать. Инспектировал территорию, носил аккуратные костюмы, обновлял перстни и на планёрках ратовал за строгое соблюдение техники безопасности.

Осенью ГСКБ облетела жуткая новость — Нехорошев погиб.

Как говорили, на своей даче он что-то копал лопатой и наткнулся на кабель. Его ударило током.

Когда Георгия нашли, в дачном домике на всю мощность играл старый пыльный проигрыватель, а на пластинке крутилась одна и та же заезженная фраза из фуги Баха.

Коллеги судачили об ужасном событии и удивлялись, как вообще такое могло произойти со специалистом по технике безопасности…

Хоронили его в закрытом гробу.

Я не ходила на похороны, просто сидела и вспоминала странную берлогу Нехорошева: пластинки Баха, огромные наушники и свою исчезнувшую шевретовую перчатку. И мне казалось, что я слышу его леденящий шёпот: «Будет очень, очень, очень страшно…».

Изредка я вспоминаю Аллу Леонидовну — и надеюсь, что она сейчас где-нибудь в европах радуется внукам и тёплому солнышку.

Однако, может быть, всё-таки стоило перекопать всю землю на даче Нехорошева?