ГСКБ

ПИГАЛИЦА


На календаре бушевало начало восьмидесятых. Олимпиада уже отгремела, оставив после себя непринужденное чувство праздника, а в Ташкенте стояло вольное, яростное солнце и царила густая атмосфера легкого диссидентства эпохи развитого социализма.

После окончания института, успев сменить душную рутину министерского вычислительного центра, я шагнула через проходную Конструкторского Бюро по машинам для хлопководства.

Основанное в сорок шестом, бюро было не просто сталинской «шарагой» с устоявшимися традициями, а настоящим перенаселенным Вавилоном из четырехсот душ, замешанным на запахе «Примы» и чертежной туши. Контора собрала под своей крышей удивительный сплав: здесь спорили до хрипоты восточные темпераменты и северная рассудительность, звучал хлесткий одесский юмор и истинно кавказское жизнелюбие. Родом из разных миров – мы говорили на одном языке, языке высокой математики и вольнодумства,  читали одних и тех же «самиздатовских» авторов, передавая потертые машинописные листы из рук в руки, крутили стремительные романы и начинали утро не с производственного плана, а со свежего анекдота. При этом работали филигранно. Своя экспериментальная база, опытные поля, волейбол по пятницам, звонкая столовка и эпическая новогодняя самодеятельность — жизнь кипела, и мы, заворачивая купленную в ближайшем магазине колбасу в великолепно-белую кальку, чувствовали себя на самой верхотуре мира.

Первой моей обителью стал отдел надежности, а точнее — отдельная величественная комната, в которой вальяжно расположилась ЭВМ «Наири-2». Там я была единой во всех ипостасях: и начальником, и программистом, и оператором. Летом в моем царстве гудел всем на зависть единственный на этаже кондиционер, освежая горячий воздух, а я в белоснежном халатике лихо прокручивала сложные прочностные расчеты для хлопкоуборочных комбайнов.

Но нашему Генеральному конструктору — человеку прогрессивному и одержимому эффективностью нововведений — простора всегда было маловато. В КБ учредили сектор НОУ — научной организации управления. Долгое время там заседали два живописных аксакала, но когда один ушел на заслуженный отдых, в руководстве решили «обновить кровь». То ли сработал мой диплом с загадочным словом «Кибернетика», то ли просто я ходила по коридорам с излишне задранным носом, но меня, не отлучив от «Наири», назначили начальником НОУ с прямым подчинением Генеральному.

И тут же прилетело крещение огнем. Сам Генеральный в компании с главным юристом КБ — легендарной фигурой по фамилии Скоморовский — поручили мне за неделю переработать древнее как мир «Положение об отделе конструирования куракоуборочных машин». Конфликт интересов требовал жесткого регламента. Скоморовский — мастодонт юриспруденции, грузный, язвительный еврей, наводивший ужас на весь директорский корпус, — при назначении лишь желчно отрезал: «Эта пигалица не справится».

Я нещадно трудилась три дня. Вооружившись талмудами из библиотеки и скомпилировав хилый опыт, я разродилась толстенным фолиантом с правами, обязанностями и — главное! — монструозной матрицей взаимосвязей подразделений.
С замирающим сердцем я вошла в кабинет юриста. Скоморовский вскинул мохнатые брови:
— Что, за помощью наконец пришла? Ну, проходи, будем учить...

Я присела на самый краешек стула и трепетно положила перед ним опус. Старик крякнул, вздохнул, достал свою знаменитую красную ручку и начал чтение.
Первые две страницы он проглотил быстро. На пятой — его рука, занесенная для кровавой расправы над текстом, устала висеть в воздухе. На десятой странице он удивленно хмыкнул и опустил орудие казни. Прочитав тридцатую, Скоморовский медленно встал и молча протянул мне руку. Слово «пигалица» навсегда исчезло из его лексикона. Так мы стали большими друзьями.




АНАТОМИЯ УПРАВЛЕНИЯ 

Прошел год. Я освоилась, вошла во вкус и вовсю цитировала Ансоффа с его стратегическим планированием. В это безоблачное время Генеральный затеял масштабную реорганизацию структуры КБ.
Пошли бесконечные судорожные совещания: три замдиректора, двадцать пять начальников отделов — у каждого свое видение и свои притязания на места в оркестре. Я не успевала перечерчивать карандашные квадратики на ватмане и пошла на хитрый трюк. Натянула на рамку огромный лист, нарисовала кружки руководства, а снизу приклеила прозрачные кармашки. В них Генеральный оперативно переставлял карточки с названиями отделов, пока топ-менеджмент спорил и выстраивал стратегические планы.

Но, увы, в этой шахматной партии созревал заговор.

Начальник одного из отделов, амбициозный карьерист и тайные «уши» Генерального – некто Казарез, решил прибрать к рукам мой родной отдел надежности и объединить его со своим. Для сотрудников «надежности» это означало катастрофу, а для Казареза — бессмертие, кресло вице-короля и восхищенные взгляды придворных дам. Воевать с ним было опасно — неугодные вылетали из КБ быстрее пробки из-под шампанского.

На очередном «пасьянсе» Генеральный придвинул карточки обоих отделов в одну связку, а на мои осторожные доводы - лишь отмахнулся. Вечером я уходила домой в глубоком трауре.

Всю ночь в моей квартире горел свет. А утром, пробиваясь в набитый автобус, я бережно прижимала к груди туго свернутый рулон ватмана формата А0.

В кабинете Генерального я нерешительно раскатала лист по длинному полированному столу:
— М-м-м… тут я немного позволила себе углубиться в американские методики... Они утверждают, что предприятие — это живой организм. Вот, разработала анатомическую схему управления.

Генеральный подошел, взглянул и присвистнул.
На ватмане в полный рост был нарисован человек в разрезе. Со всеми потрохами. На месте мозга красовался кружок Генерального. Сердцем КБ был провозглашен отдел перспективных хлопкоуборочных машин. Скелетом и ногами выступали АХО и производственники, а накачанными бицепсами играли испытатели и опытная база. Мой любимый отдел надежности гордо занял всю печень — как главный фильтр и оплот здоровья. Всем-всем, даже Скоморовскому, нашлось место: его имя подпирала кость, нарисованная аккурат поперек горла человечка.
Но главное: поскольку анатомический экспонат был совершенно голым, на месте гениталий красовался сочный фиговый листок, вырезанный из зеленой бумаги и наспех приклеенный за верхнюю часть стебелька.   

Генеральный с нескрываемым удовольствием разглядывал графический шедевр, кивая в такт моим сомнительным околонаучным аргументам. Вдруг он хмыкнул:
— Так… а где же Казарез? Не вижу его отдела.

— Ну как же, — с невинной улыбкой ответила я. — Вы просто не заметили. Он занимает центральную, определяющую позицию.

И я с отчаяньем провалившегося фокусника отдернула фиговый листок. Под ним красовалась аккуратная карточка отдела Казареза.

Генеральный хохотал так, что в кабинете подрагивали стекла.

Стоит ли говорить, что эту войну я неожиданно выиграла всухую? Отдел надежности оставили в покое, а мой анатомический план реорганизации еще долго украшал стену в главном зале совещаний КБ.