Ворон

Полуночной, мрачной порою,
Я, усталый, поник головою
Над фолиантом старинных наук,
Позабытых в тиши. Вдруг стук,
Словно кто-то у двери полночной,
Постучался ко мне, одиночной
Келье моей. Я сказал: "Там гость,
Запоздалый, стучится в злость
Ветров осенних, не боле".
Только гость - и не боле.


Помню ясно, был мрак декабря,
Угольков догоравших заря
Призраков тень на ковер ткала.
Ждал рассвета. Из книг я искал
Облегченья печали напрасно,
По моей по Леноре прекрасной.
Потерянной, названной в раю
Девой дивной, с кем ныне стою
Разлучен навсегда. Никогда боле!
Лишь тоска, и ничто боле.


И впустил я, и с шумом тогда,
Пролетел величаво сюда
Ворон древний, святых дней былых.
На бюст Паллады у врат моих
Он уселся, безмолвный, над дверью,
Горделивый, я больше не верю
Снам и теням, лишь чёрная птица,
Что над дверью резною садится.
Птица эта – и больше ни слова.
Лишь сидит, и не молвит ни слова.


Птица, видом своим похоронным,
Разгоняя мой дух утомленный,
Мне сказала улыбку вернуть.
"Черен гребень твой, путь твой есть жуть,
Но скажи, о скиталец ночной,
Как зовешься в Плутоновой мгле?"
Каркнул Ворон: "Nevermore".
Странный, дикий и жуткий повтор,
Эхом канул в ночной тишине.
Лишь "Nevermore" слышалось мне.


И душа моя, скорбная, снова
Погрузилась во мрак от сего слова.
И спросил я: "Пророк или бес,
Что низвергнут был бурей с небес,
О, скажи, умоляю, ответь,
Обрету ль я бальзам, чтоб стерпеть
Скорбь о ней, о моей о Леноре?"
Каркнул Ворон: "Nevermore!"
"Так уйди же!" – вскричал я в упор,
"Клюв из сердца исторгни! Nevermore!"


И сидит он, сидит до сих пор,
Над дверьми свой бросая укор.
И глаза его, словно во сне,
Демона на черной стене