Высота 2248. Глава 14

Глава 14. Полоса чёрная

     После всех вышеописанных событий появилась некоторая эйфория и ощущение некоторой особенности по сравнению с другими солдатами. Мне очень повезло, что у меня такой характер, есть востребованные таланты, заслуженное уважение офицеров. Это очень хорошо!

     Нет! Нет! Нет! Я не задрал нос и не погрузился в пучину тщеславия! Ни в коем случае! Нет во мне этого гена. Я считал себя таким же солдатом, но на особом положении. С некоторыми привилегиями. И думалось мне, что так будет продолжаться все два года службы. Борзеть, срываться с катушек, строить из себя элитного воина я не собирался. Очень хотелось быть подальше от строевой и тактической, от ПХД и нарядов по роте. Тёплое местечко досталось. Поэтому надо было честно служить и держаться за это место руками, ногами и зубами.

     Так считал я. Думаю, так же считали и мои сослуживцы. Мы добросовестно тянули лямку, и никаких нареканий по службе к нам не было. Но… Человек предполагает, а Бог располагает. Не всем в части нравилось наше особое положение. Многие завидовали, не понимая степень ответственности в нашей службе и тяжесть последствий при каком-нибудь нарушении. Не понимали и дулись на нас, брезгливо посмеивались, пытались подколоть и вызвать на конфликт. Но мы чётко соблюдали все писанные и не писанные правила. Можно сказать, служили практически безупречно.

     Говорят, что жизнь похожа на зебру. Полоска чёрная, полоска белая. Вспоминая свою жизнь, я перебирал эти полоски и благодарил жизнь за все её уроки. Удары судьбы воспринимал не как наказание, а как уроки, которые должны были меня научить чему-то важному. Дедушка-фронтовик мне то же самое говорил: «Жизнь — лучший учитель. Ни одна умная книжка не научит тебя тому, как нужно жить. Только через синяки и шишки. Чем сильнее жизнь бьёт, тем лучше человек становится. Поживёшь с моё, узнаешь. Живи так, как совесть велит. И принимай все удары с честью и достоинством».

     Я был послушным внуком. Конечно, не идеальным, но… очень старался. Поэтому жил и служил так, как дедушка велел.

     В начале сентября наш комбат засобирался в Москву. Предстоял целый месяц учёбы в академии для получения звания полковника. Как-то вечером заглянул он к нам в дежурку.

     — Чайком угостите?
     — Конечно, товарищ подполковник.

     Быстренько «бульбулятором» из гвоздей вскипятили трёхлитровую банку воды, всыпали заварку, прикрыли блюдцем. Тимошков смеётся:

     — Приеду из Москвы, подарю вам чайник электрический. Ну, что же вы как бичары из банки чай глотаете?
     — Так по инструкции не положено.
     — Я ваша инструкция, — прихлёбывая чай, усмехнулся комбат.

     Сидим, молчим, ждём, что комбат скажет. А он всё чаёк попивает да покрякивает.

     — Короче, ребята. Вы, конечно, в курсе, что месяц меня не будет. Отучусь, сдам экзамены и приеду уже полковником. Стол вам накрою. Звёздочки обмоем. Чаем.
     — А кто вместо вас будет?
     — Заместитель мой. Майор Ушанов.

     Потупили мы взоры и вздохнули тяжело. Ушанов? Тот ещё самодур, от чего-то завидующий Тимошкову. Очень ему хотелось семимильными шагами скакать по служебной лестнице, да не получалось. От того и злился. От того и срывал это зло на солдатах. А с другой стороны — слава Богу, что не зам. по МТО подполковник Билык. Этот за месяц с нас бы семь шкур спустил.

     — Чего приуныли? Месяц мигом пролетит. Не переживайте. Ушанову и Билыку я хвосты прищемлю, чтобы вас не трогали. Но и вы не борзейте. Служите, как положено.
     — Не подведём, товарищ подполковник.
     — Вот и славно. Завтра меня не будет. Послезавтра в четыре утра улетаю. Буду звонить в любое время. Попробуйте только трубку не снять, — засмеялся Тимошков. Потом пожал нам руки и направился к машине. Пыльный столб ещё долго висел над опустившимся шлагбаумом.

     С утра пораньше майор Ушанов назначил нам развод. Построил перед крыльцом штаба всех без исключения. В течение 20 минут на телефоне никого не было. Хорошо, что в эти минуты никто не позвонил. А могли бы. И из округа, и с Москвы, и с Мирного. Но Ушанову очень хотелось проявить себя в роли ВрИО.

     Ушанов минуты три-четыре вышагивал вдоль нашего куцего строя, держа руки за спиной. Потом остановился, приподнялся на носках, опустился и выдал:

     — С сегодняшнего дня отделение служит строго в соттветствии с Уставом Вооружённых сил СССР. С егодняшнего дня вашему отделению назначается куратор. То есть, ваш непосредственный начальник — подполковник Билык. Он будет контролировать несение службы, давать распоряжения и поручения, заниматься вашим воспитанием. В том числе строевой и политической подготовкой.

     Честно скажу, колени дрогнули. Находиться в непосредственном подчинении у подполковника-самодура не хотелось. У него появлялась возможность вить из нас верёвки и всячески изгаляться. Как ему заблагорассудится.

     — С сегодняшнего дня — продолжил майор — Вы начинаете вести журнал дежурств. В нём должно быть чётко указано, кто является телефонистом, кто посыльными. Указывается время заступления на пост и время окончания службы. Под роспись. Про увольнения на этот месяц можете забыть. Службу надо нести, а не водку пьянствовать и триппер в часть заносить.

     Слышать это было очень обидно. Службу мы несли исправно. В противоправных действиях замечены не были. Перед кем выслуживается Ушанов? Скорее всего, перед своими ущемлёнными самолюбием и тщеславием. Ладно, Ушанов. Его как-то месяц можно было перетерпеть. Но Билык! Этот будет выедать мозг медленно и уверенно. Чайной ложечкой.

     После развода я подготовил злосчастный журнал дежурств. Вписали в него всё, что положено и расписались. Как назло, к полудню залипли пары в телефонном ящике. А до него нужно было ехать четыре остановки на автобусе. С Тимошковым было проще. Маршрутные листы с печатью и его подписью были у нас на руках. Надо было только вписать в него свою фамилию и время работы. От и до.

     Поднимаюсь к Ушанову. Докладываю. И начались вопросы. Как залипли? Почему залипли? Кто виноват? Почему не следим за состоянием пар? Короче, минут десять Ушанов строил из себя комбата. Потом всё-таки подписал маршрутный лист.

     Поездка туда-обратно с работой заняла около часа. Вернулся назад и вижу: стоит Билык, Ромка с Мишкой маршируют. На телефоне тупой Али.

     — Рядовой Кованов, присоединяйтесь. — Билык махнул рукой на марширующих.

     Я подошёл, как положено, строевым шагом. Вскинул руку и рявкнул:

     — Товарищ подполковник! Рядовой Кованов работы по устранению неисправности на телефонной линии закончил. Разрешите доложить исполняющему обязанности командира части.

     Билык недовольно махнул рукой в сторону штаба. Я взлетел по лестнице, постучался в кабинет и доложил по форме. После чего выпер Али на строевую, а сам сел за коммутатор проверять состояние связи.

     Тогда нам показалось, что в нашей службе началась чёрная полоса. Но, по сравнению с тем, как служили ребята в батальоне, занимаясь ежедневной рутиной, наша служба только слегка потемнела. Можно сказать, что полоса эта стала серой. Приняв это, надо было служить дальше и учиться жизни не только хорошими примерами, но и подзатыльниками от судьбы. Рано или поздно вернётся Тимошков и, может быть, избавит нас от кураторства Билыка.

     А подполковник Билык старался извлечь для себя всяческую выгоду за этот месяц. Снимал нас со службы, использовал в качестве грузчиков на складах МТО. Потом ему взбрело в голову покрасить забор, шлагбаум, ворота и будку КПП. Хотя всё это хозяйство относилось к автобату. Билыку хотелось сломать нас через власть, а водители посмеивались над нами: «Не всё штабным котам Масленица. Попробуйте вкус настоящей службы».

     Потом Билык привлёк нас к переноске мебели в гостинице «Якутск». Обосновал он это тем, что в гостиницу приезжают проверяющие из округа и Москвы. И надо оказать гостинице шефскую помощь.
     Поехали мы с Мишкой. Нам в помощь дали ещё четверых ребят. Таскали мы по этажам новые тумбочки, кресла и кровати. Старые, соответственно, выносили на улицу и грузили на «КамАЗ». Укатались как Сивки. Зато нас дважды за день покормили в настоящем ресторане.

     К концу сентября в Якутск стали забредать первые заморозки. Трава по утрам индевела и ёжилась. Ёжились и мы, потому что приказ о переходе на зимнюю форму одежды будет ещё не скоро. Днём солнышко благосклонно согревало нас, напоминая к вечеру о том, что Якутск не Сочи. А 23 сентября выпал первый снег, растаявший к полудню.

     Я хорошо запомнил эту дату, потому что именно с 23 сентября 1985 года в моей жизни началась настоящая чёрная полоса.

     В ночь с 22 на 23 Али попал в санчасть с мнимыми болями в животе. Пользуясь покровительством родственника и отсутствием Тимошкова, он совсем положил на службу. Два раза Ушанов ловил его спящим за телефоном среди бела дня. Потом он как посыльный ушёл в автобат и пропал там на два часа. А в армии как? Проштрафился один — отвечают все. Из-за этого придурка Билык трижды назначал нам строевую подготовку на плацу после отбоя. Пришлось даже легонько встряхнуть Али и пообещать ему «тёмную» в казарме. Так он стал «косить» под больного. То голова у него болит, то задница.

     Утром мы слышали, как на построении в автобате орёт майор Машинский. Всё понятно. Тимошкова нет, Машинский забухал.

     Получилось так, что я был на телефоне, а Ромка с Мишкой выполняли поручения Ушанова. Раздался звонок, и заморгала лампочка №4 — автобат. Снимаю трубку, представляюсь:

     — Войсковая часть №*****. Рядовой Кованов. Слушаю вас, товарищ майор.

     Я уже писал выше, что майор Машинский разговаривал матом. Поэтому дальше в нашем диалоге будет много звёздочек.

     — Кто, б***ь?
     — Войсковая часть №*****. Рядовой Кованов. Слушаю вас, товарищ майор.
     — Какой, на х**, рядовой?! — заорал в трубку Машинский — Я Ушанову звоню!!!
     — Соединяю вас с исполняющим обязанности командира части майором Ушановым. — спокойно ответил я и нажал кнопку №1.

     Кнопка №4 потухла. Машинский бросил трубку. Через минуту всё это повторилось ещё раз. Потом ещё раз. После этого, не дав мне и рта открыть, Машинский стал орать в трубку:

     — Ты о**ел, солдат?! Ты чё трубку бросаешь?!
     — Товарищ майор, я соединяю вас с командиром, а вы трубку кладёте…
     — Ты на кого пасть разеваешь, долбо**?! Совсем нюх потеряли, крысы штабные!!! Я вас вы**у и высушу!!! Бегом ко мне, солдат!!!
     — Товарищ майор, покинуть пост не могу. Двое посыльных отсутствуют по поручению майора Ушанова, третий в санчасти. Я один на коммутаторе. Покинуть пост не имею права до возвращения замены.
     — Не понял… — зарычал майор — Ты чё, щенок недо**аный, мне условия диктовать будешь?! Бегом ко мне, я сказал!!!

     В этот момент я увидел в окно возвращающегося Мишку. Объяснил ему в двух словах ситуацию и пошёл в автобат.

     Кабинет Машинского находился в огромном гараже под самым потолком. К нему вела крутая металлическая лестница. Как сам майор в пьяном виде поднимался и спускался — одному Богу известно. Поговаривали, что провинившиеся водители вылетали из его кабинета вниз по лестнице, цепляясь зубами за воздух. Поэтому я поднимался вверх, будучи готовым ко всему.
     Постучался. Открыл дверь и вошёл. Машинский был вдрабаган.

     — Товарищ майор, рядовой Кованов по вашему приказанию прибыл.
     — Прибыл? А я тебя звал? — удивился майор.

     В голове моей пронеслась мысль: «Блин, не надо было идти. Может, он за эти 5—7 минут уже и забыл обо мне?»

     — Так точно! Звали!

     Машинский долго фокусировал на мне пьяный взгляд и пытался вспомнить, кто я такой и зачем пришёл. Потом, видимо, всё-таки сообразил.

     — Ааа… Штабной! Ты какого **я со мной грубо разговариваешь по телефону?! И полгода ещё не отслужил, а борзеешь уже?!
     — Извините, товарищ майор. Вы не правы. Я никогда грубо не разговариваю со старшими по званию.
     — Кто не прав?! Я не прав?! — неожиданно резво Машинский выскочил из-за стола и влепил мне затрещину огромной ладонью.
     — Не правы, товарищ майор. Я вам не грубил. И вы не имеете права бить меня.

Майор схватил меня за грудки и, дыша перегаром в лицо, зашипел:
     — Да я тебя в козлодёрке сгною, козёл!!! Да я тебя в карауле дрочить буду как сидорову козу!!! Да я тебя…

     В этот момент зазвонил телефон. Майор поднял трубку.

     — Слушаю, Машинский. Кто это? А, Билык? Тут у меня твой боец стоит. Нагрубил он мне. Короче, за**ашь его в караул на трое суток. Чтобы ему служба мёдом не казалась. Понятно. Хорошо. Договорились.

     Майор положил трубку и гаркнул:

     — На **й, пошёл!!!
     Стою на месте. Не двигаюсь.
     — На **й пошёл, говорю!
     — Товарищ майор, а извиниться не хотите?!

     И тут в меня полетела тяжёлая пепельница. Увернувшись, я соскользнул вниз, раскорячившись на перилах, и пошёл в сторону штаба. Сердце колошматилось, руки тряслись от желания разбить в кровь эту наглую майорскую рожу. У крыльца меня ждал подполковник Билык.

     — Ну, что, солдат? Получил по заслугам?
     — Никак нет. Не по заслугам. Товарищ майор не прав.
     — Офицер не может быть не прав. — парировал Билык — Офицер всегда прав. Завтра заступаешь в караул.
     — Есть, заступить в караул! Разрешите вопрос?
     — Слушаю.
     — На трое суток? — спросил я, понимая, что никто не имеет права отправить солдата в караул на такой срок.
     — По Уставу. На сутки. На дальний пост.

     Поспав ночью всего два часа, я отправился на развод. В карауле русским оказался я один. Азербайджанцы и трое замученных таджиков. В караульном помещении азербайджанцы попытались скабрезничать, пришлось рявкнуть на них. Стоял, как и приказано, на дальнем посту. Всё бы ничего, но эти «сослуживцы» сожрали мой обед и ужин, и ночью стоять было довольно холодно.

     После караула, как положено по Уставу гарнизонной и караульной службы, солдату полагается сон. Я вернулся в казарму, доложил дежурному по роте и ротному замполиту, разобрал кровать и провалился в сон, пытаясь согреться под тощим армейским одеялом.

     Разбудил меня удар сапогом по кровати и отборный мат. Открыл глаза и увидел прапорщика Любанько с повязкой «Помощник дежурного по части». Прапорщик был в изрядном подпитии.

     Являясь начальником продовольственного склада, Любанько считал себя властителем судеб и столовой. Воровал сам, позволял воровать подчинённым. Но по итогам проверок у него всё выходило тютелька в тютельку. Почему? Потому что он не докладывал в котлы и тарелки положенное количество продуктов. Тот ещё воришка. Все знали, но поймать не могли. Или не хотели ловить. Потому что делился с кем надо. Поэтому и чувствовал полную безнаказанность.

     Проснуться сразу не получилось. Я снова провалился в сон, слыша голос прапорщика как сквозь вату. Последовал второй удар сапогом по кровати. Открыл глаза и лежу в полной уверенности, что подошедший дежурный по роте объяснит прапорщику, что я отдыхаю после караула.

     Сержант что-то мямлил, видя неадекватное состояние помдежа. Тот грязно выругался на сержанта и снова пнул мою кровать. Пришлось вставать.

     — Товарищ прапорщик, рядовой Кованов. Отдыхаю после несения караульной службы.
     — Ё***ый в рот, какой отдыхаю?! Б**дь, белый день на дворе!!! Ты чё, солдат, я твою маму е**л, нюх потерял?! Сколько отслужил?!
     — Пять месяцев. Маму мою не трогайте, товарищ прапорщик.
     — Ты поглянь, — рявкнул Любанько, обращаясь к сержанту — Пять месяцев отслужил, а уже выё**вается!!! Отдыхает он, я его маму е**л!!!
     — Товарищ прапорщик!!! — заорал я — Маму мою не трогайте!!!
     — О, б**дь! Гляди-ка!!! Голос прорезался!!! — заржал Любанько. А сержант, скотина, стал ему подхихикивать ехидно. Кровь моя закипела. Я попытался ещё раз обратиться к наглецу вежливо.
     — Товарищ прапорщик. Не трогайте мою маму. Последний раз прошу.

     Видимо этот «последний раз» вывел бухого прапорщика из себя. И он, слог за слогом, глядя мне в глаза, повторил:

     — Я тво-ю ма-му е-**л!!! — и, коротким тычком ударил мне под дых — Понял?!

     Восстановив дыхание, я выдавил:

     — Ещё раз повторяю — не трогайте мою маму!

     Последовал второй тычок. Но руку прапора я отбил в сторону. Тут мои нервы сдали окончательно, и я заорал на всю казарму:

     — Е*и свою мать, козлина!!!

     Любанько сначала опешил, потом размахнулся. И этот тяжёлый удар под дых пришлось пропустить. Попасть в дисбат или тюрьму не хотелось.

     Сгибаясь пополам, я махнул рукой сверху вниз. И этот взмах оказался роковым. Кулак пошёл по подбородку прапорщика. Рот у него в этот момент был открыт. Раздался хруст, который продолжился диким воем. Любанько взвыл и упал на колени. Далее было нечленораздельное мычание, в котором можно было разобрать:

     — Сука, ты мне челюсть сломал!

     Прапорщик катался по полу и выл, прикрывая ладонями опухающее лицо.
     «Ну, всё. Это п***ец» — подумал я.

     Дальше всё было как во сне…

     Я сел на кровать, обхватив голову руками. Дежурный по роте послал дневального в санчасть за врачом. Вокруг воющего Любанько собрались солдаты. Кто-то принёс полотенце, смоченное холодной водой. Прапорщик отбивался и всех посылал по известному адресу.

     Пришёл врач и стал осматривать пострадавшего. Через пару минут явился дежурный по части. Стал расспрашивать — что да как? Что я ему отвечал? Не знаю. В тот момент в голове всё плыло. Действительно, всё было как во сне. В страшном сне.

     — Ну, что, боец, — выдохнул дежурный по части — собирайся. Ты арестован. Насильственные действия в отношении начальника. Статья, кажется, 242-я. От двух до десяти лет. Попал ты, боец!

     Пока я собирался, сарафанное радио разнесло весть о ЧП по части. У казармы собралась толпа зевак, наблюдающая за тем, как на носилках из казармы выносили воющего Любанько и выводили следом за ним меня — преступника, покусившегося на честь и здоровье начальника. Кто-то, действительно, смотрел на меня как на преступника. Кто-то одобрительно улыбался. За спиной я услышал фразу: «Давно надо было этому долбо**у хлеборезку раздолбать».

     Привели в штаб. Примчались замполит роты Коробков и подполковник Билык. Начали промывать мозги, но… я в этот момент практически ничего не слышал. В голове моей, как дятел, стучала одна мысль: «Всё! Это конец! Тюрьма!» Пришёл старшина. Смотреть в глаза именно ему было очень стыдно. Пётр Ильич вздохнул, похлопал меня по плечу и сказал тихонько:

     — Здесь, Саня, я тебе уже ничем не помогу. Если бы челюсть осталась целой… Но, кажется хорошо она по швам пошла. То ли в двух, то ли в трёх местах лопнула. Сильно врезал?
     — Да, нет же! Падая, махнул рукой и всё.
     — Хорошо, видать, махнул. Или хорошо попал.
     — Сяду теперь надолго, — сказал я, откручивая с ч/ш значок парашютиста — Пётр Ильич, отправьте значок и мои удостоверения дедушке.
     — С чего ты взял, что надолго?
     — От двух до десяти сказали…
     — Не ссы. Вышел указ. В дисбат теперь будут не на два, а на три года отправлять. А после дисбата судимость снимается. Пару лет дадут, через полтора года выйдешь. Правда придётся дослуживать это время. Короче, на суше будешь служить как в морфлоте. Не ссы. За это г**но больше двух лет не дадут.


     Потом подъехал УАЗик и меня, в сопровождении офицера и двух конвойных, повезли на гарнизонную гауптвахту.