Лука и Елеазар

Часть I: Тень на престоле совести.
В те дни, когда Ирод Четвертовластник правил Иудеею, Иерусалим задыхался от страха и зноя. Но в чертогах Луки, начальника над мытарями, царила прохлада, пол его приёмной был выложен редким порфиром, а на столах покоились свитки из тончайшего египетского папируса и тяжелые чернильницы из ливанского кедра. Лука не был воином, он носил одежды из тонкого виссона, пахнущие миррой, а пальцы его, изящные и белые, никогда не сжимали рукоять меча. Его оружием была трость для письма, каждое утро он садился за стол, брал свитки, доставленные от наместника, и методично, красивым почерком вписывал имена в графу «подлежащие изъятию». Не я сужу, шептал он себе под нос, когда за окном раздавался крик очередной женщины, чьего мужа уводили в рабство за долги по его росчерку. Я лишь перст закона, капля в реке кесаря, если я сломаю трость, придёт другой и напишет те же буквы, но у другого дети не будут есть на золоте. Он уверял себя, что чист, но душа его уже покрывалась трупными пятнами, по ночам Лука перестал спать. Ему казалось, что воздух в его роскошной спальне густеет, превращаясь в липкую смолу, а из углов комнат доносится едва слышный, свистящий шепот сотен голосов, они не кричали они просто звали его по имени. Когда стража Ирода схватила старца Елеазара праведника, чьи слова о милосердии гремели по всей Иудее, Ирод испугался казнить его всенародно. Правитель приказал «стереть» старейшину тихо, сослав в Идумейские каменоломни, откуда живым не возвращался никто. Лука лично обмакнул трость в чернила и вывел: «Елеазар из Анафофа, осужден, смерть в изгнании». В ту же ночь ад, созревавший внутри Луки, прорвал плотину, в полночь он вскочил с ложа, задыхаясь от нехватки воздуха. Его сердце билось о рёбра, как пойманная птица, а ладони покрылись холодным, пахучим потом. Ему почудилось, что чернила на его пальцах превратились в настоящую, тёплую кровь, которая стекает на дорогой ковер. В безумии он побежал к умывальнику, тёр руки мылом и пемзой до ссадин, но багровая краскакраска его виныстояла перед глазами. Не выдержав, он схватил факел, спрятал под плащ свиток осужденных и, подкупив стражу золотом, спустился в подземные казематы Антонии.

Часть II: Дуэль в подземной бездне.
В подземелье пахло испражнениями, гнилой соломой и старой кровью, старец Елеазар сидел в самом сыром углу, прикованный тяжелыми цепями к склизкой стене. Его ноги были изъязвлены укусами крыс, борода сбилась, но когда факел Луки выхватил из темноты лицо узника, мытарь отшатнулся: глаза старца лучились такой нездешней, прозрачной тишиной, какая бывает на вершинах гор на исходе дня. Лука упал на колени в грязь перед ним, даже не заметив, как испачкал виссон. Его трясло, Старик... выдохнул он, и голос его сорвался на хрестоматийный всхлип. Завтра тебя погонят в Идумею. Там солнце выжжет твои глаза, а надсмотрщики перебьют тебе хребет. Почему ты смотришь на меня так, будто ты царь, а я червь? Мне страшно, Елеазар! Мне так страшно, что я готов выколоть себе глаза, лишь бы не видеть этот мрак! Старец медленно поднял закованные руки, железо звякнуло в тишине подвала, он коснулся сухими, потрескавшимися пальцами лба мытаря. Ты несчастнее всех, кого ты погубил, Лука, тихо, но веско сказал старец. Те, кого ты обрёк на смерть, плакали и принимали венец мучеников, их страдания закончатся с последним вздохом. Твой же ад бесконечен, потому что ты носишь его в своей груди, ты запер Бога в чулан ради миски чечевичной похлебки у стола Ирода. Но я не убивал! закричал Лука, хватая старца за края изодранного плаща, его ногти впились в грубую ткань, лицо перекосилось от отчаяния. Моя рука не держала молотка на Голгофе! Я не затягивал петли! Я просто считал цифры! Я сохранял порядок! Если бы я отказался, Ирод швырнул бы мою жену на панель, а детей продал бы в сирийские лупанарии! У меня не было выбора, слышишь ты, праведник?! Человек слаб! Елеазар посмотрел в самую глубину зрачков мытаря, туда, где за занавесом страха билась живая, испуганная человеческая душа. Выбор это имя Бога, данное человеку, Лука, ответил старец, и в его голосе зазвучали слёзы сострадания. Сатана шепчет тебе: «Ты маленькая деталь в большой машине, с тебя нет спроса». Но небо спрашивает с каждого, воин наносит удар вслепую, в ярости боя или по глупости своей. Но ты... ты сидишь в тишине, твоя голова холодна, ты видишь имя, ты знаешь, что за этим именем стоит живая душа, любящая мать, плачущий ребёнок, и ты спокойно опускаешь трость в чернила. Твой грех тяжелее, Лука, ты автоматизировал смерть, сделав её чистой и бездушной.

Часть III: Омовение слезами.
Слова старца полоснули Луку по сердцу, словно римский обоюдоострый меч, психологическая броня, которую он строил годами, рассыпалась в прах. Перед его мысленным взором прошли сотни лиц: старик-земледелец, у которого он отобрал виноградник, молодая вдова, бросившаяся в колодец после его визита, юноши, замученные в каменоломнях. Он физически почувствовал вес их непролитых слёз, этот груз давил на его плечи, ломая кости. Мытарь рухнул лицом прямо в сырую солому у ног Елеазара, его тело содрогалось в таких глубоких, утробных рыданиях, что казалось, будто из него выходил злой дух. Он хватал ртом грязный воздух подземелья, пачкал лицо в пыли и шептал:  Горе мне... Горе мне, проклятому... Я хуже пса, хуже Иуды. Тот взял тридцать сребреников единожды, а я продавал Христа каждый день в лице Его бедных... Нет мне прощения! Земля должна разверзнуться и поглотить меня! Отче, я не могу больше жить с этим сердцем, оно горит, оно горит живым огнём! Старец не оттолкнул его, с трудом наклонившись из-за коротких цепей, он обнял плачущего палача, прижал его голову к своей исхудавшей груди, под которой ровно и сильно билось милующее сердце. Елеазар гладил Луку по волосам, как блудного сына, вернувшегося из далекой, грязной страны. Плачь, сын мой, плачь, шептал старец, и его собственные слёзы падали на шею мытаря, эти слёзы живая вода, они смывают чернила с твоей книги жизни. Помни: нет греха, побеждающего милосердие Господне, если разбойник на кресте, чьи руки были черны от крови, успел за один вздох войти в Рай, то и твоя измученная душа может воскреснуть, но цена воскресения смерть твоего прежнего «я». Лука поднял лицо, опухшее от слёз, в котором больше не было высокомерия вельможи, только детская, обнаженная надежда. Я сделаю всё, прикажи мне умереть вместо тебя я одену эти цепи! Нет, Елеазар мягко улыбнулся, у каждого свой крест, Мой пострадать за слово. Твой жить и свидетельствовать. Отдай мне свиток, Лука дрожащими руками достал из-за пазухи длинный кожаный футляр. В нём лежал синодик его преступлений, список трехсот семей, уничтоженных им за последний год. Старец взял свиток, развернул его, провёл ладонью по именам и крепко прижал к своему сердцу, под грубый рубище. С этого часа эти триста душ, мои дети, торжественно произнёс Елеазар. В каменоломнях Идумеи, под ударами бичей, в голоде и жажде, я буду приносить каждый свой вздох и каждую каплю крови в жертву за них и за тебя. Я стану их живым щитом перед престолом Всевышнего. А ты уходи, прямо сейчас, оставь свой дом, отдай золото нищим, сбрось виссон. Оставь Ироду его мёртвую империю, беги в пустыню, растворись среди бедных, ищи тех, кого можно спасти.

Часть IV: Рождение человека.
Над Иерусалимом занимался бледный, розовеющий рассвет, в коридорах тюрьмы послышались тяжелые шаги, это шла смена караула и палачи с клеймами. Лука поднялся, он бережно взял старый, пропотевший плащ старца, который лежал в стороне, поцеловал его край и накинул на плечи Елеазара, чтобы хоть как-то согреть его перед страшным путём. Старец поднялся во весь рост, оковы звякнули в последний раз, он возложил обе руки на голову Луки и произнёс слова власти, данные ему Небом: Властью, мне дарованной, прощаю и разрешаю тебя от всех уз греха твоего, свиток твой чист, иди Лука, и больше никогда не служи тьме. Двери темницы с грохотом распахнулись, вошли грубые легионеры с факелами и цепными батогами, они грубо толкнули старца в спину. Лука замер, сжав кулаки до крови, готовый броситься на стражу, но  обернулся и бросил на него последний, торжествующий взгляд, в котором не было ни тени страха, старец шел на казнь так, словно шел на пир.

Эпилог:
Того, кто когда-то именовался начальником мытарей Лукой, больше никто не видел в чертогах власти, Ирод рвал и метал, подозревая заговор, но золото Луки исчезло, его нашли разбросанным в кварталах нищих и прокаженных. Спустя тридцать лет, когда римские легионы уже подступали к Иерусалиму, один из паломников встретил в сухой пустыне у Мёртвого моря странного старика. На нём были лохмотья, лицо его сожгло солнце, а руки были покрыты мозолями от работы с камнем. Он не просил милостыни, он сидел у входа в пещеру и острым кремнем высекал на плоских белых камнях человеческие имена. Паломник спросил его: Старец, зачем ты тратишь время на эти камни в пустой пустыне? Кому нужны эти имена? Старик поднял на него глаза те самые глаза, из которых когда-то излился весь ужас Иерусалима, но теперь в них отражалось бескрайнее, чистое синее небо. Он улыбнулся и тихо ответил:Я переписываю их из свитка смерти в Книгу Жизни, Мой учитель заплатил за каждый этот камень своей кровью, а я лишь храню архив Его милосердия.