Маски

Комната была заперта изнутри, хотя дверь, насколько он мог судить, никогда не открывалась.

Стены имели тот неприятный серый цвет, который бывает у старых дождей и у людей, слишком долго проживших рядом с собственной совестью. На каждой стене висели маски — десятки, может быть, сотни, и все смотрели на него пустыми глазницами, хотя некоторые глазниц не имели вовсе.

Он подошёл к первой.

Маска Страха была сделана из тонкого, почти прозрачного стекла, и за ней ничего не было, кроме его собственного лица, постаревшего лет на двадцать.

Он снял её со стены, и в ту же секунду понял, что всё это время боялся не смерти, а того дня, когда обнаружит, что прожил жизнь, которую ему никто не предлагал.

Вторая маска была чёрной, гладкой и тёплой, как ладонь человека, которого давно нет.

Маска Вины заставила его вспомнить все двери, которые он закрыл перед чужими лицами, хотя теперь ему казалось, что за каждой из них стоял он сам и терпеливо ждал, когда его впустят.

Третья улыбалась.

У неё были человеческие губы, слишком живые для вещи, сделанной из дерева.

Маска Радости пахла детством, дорогими духами и больницей, и когда он коснулся её пальцами, изнутри раздался смех — его собственный, только на несколько лет моложе.

Четвёртая была белой.

Маска Невинности смотрела на него глазами младенца, который уже знал, что станет виноватым, и потому плакал не от страха перед будущим, а от скуки перед неизбежностью.

Он пошёл дальше.

Маска Гнева была покрыта трещинами, но за каждой трещиной горел маленький красный огонь, и он подумал, что злость — это всего лишь страх, который научился говорить громче хозяина.

Маска Любви оказалась самой тяжёлой; она была сделана из двух лиц, сросшихся губами, и, когда он поднял её, одно лицо прошептало ему, что любовь всегда обещает остаться, а второе — что именно поэтому она так хорошо умеет уходить.

Маска Одиночества не имела лица вообще, и всё же он сразу узнал её, потому что впервые за много лет почувствовал, что рядом с ним находится кто-то совершенно близкий.

У дальней стены висела маленькая серебряная маска.

Маска Надежды отражала комнату такой, какой она могла бы быть, если бы в ней существовало окно, и он долго смотрел на это окно, понимая, что за стеклом нет ни улицы, ни неба, ни свободы — только другая такая же комната.

Он обернулся.

Масок стало больше.

Теперь они висели не только на стенах, но и на потолке, на полу, на двери, которую он прежде не замечал, а несколько лежали прямо у его ног, словно кто-то заботливый приготовил ему выбор на утро.

Он подошёл к двери.

На ней не было замка.

Только маленькая табличка:

«ВЫХОД ТАМ, ГДЕ ТЫ ЕЩЁ НЕ БЫЛ СОБОЙ».

Он усмехнулся.

Это была плохая шутка.

Хуже всего было то, что он её понял.

Тогда одна из масок за его спиной тихо сказала:

— Выбери меня.

Он медленно повернулся.

На стене висела последняя маска.

Она была точной копией его собственного лица.

И только теперь он заметил, что у неё не было глаз.

Он протянул руку.

Комната погасла.

А когда свет вернулся, маска уже была надета на нём.