Застолье у Римского патриция. Блеск и яд

В триклиний, где пурпур струится с клиний,
Где мрамор колонн холодит поутру,
Сошлись на симпосий вельможи отныне,
Чтоб ядом залить золотую хандру.

Сквозь окна-бойницы — дымы Капитолия,
На улицах Рима бунтует плебей.
Здесь правит безумство. Здесь пир во время чумы:
Чем ближе погибель, тем ужин пышней.

Овчина из Смирны ласкает подошвы,
Но шаг неуверенный давит паркет.
И запах шафрана, густой и тревожный,
Сплетается с мускусом пролитых лет.
Амброзией веет от жареной цапли,
Но ноздри щекочет тлетворная прель —
То пахнут эссенцией тайные капли,
Что ждут свою жертву сквозь винную трель.

Льют слуги фалернское в кубки-{кантары},
Янтарное масло стекает со свеч.
Хозяин {Гай Понтий} снимает кальдары,
Пытаясь свой ужас под смехом сберечь.
Он гладит ланисты брадатые шеи,
Он сыплет секстарии к ногам певиц,
А пальцы дрожат, ледяные, немея,
От этих холеных, улыбчивых лиц.

Вот консул {Марк Витий}, чей род безупречен,
Играя {дискосом}, как детской игрой,
Шутлив, грациозен, изысканно-речен,
Но взгляд его мечется черной норой.
«За здравие принцепса! Слава Сенату!» —
Он кубок вздымает, смеясь невпопад.
Но в складках стола, словно прячась за плату,
Блеснул незаметно подложенный яд.

Рядом возлег ритор, искуснейший златоуст,
{Тога претекста}, венок на челе.
Его каламбуры остры, словно страус
Когтит саранчу на сожженной земле.
Он речь о природе вещей начинает,
О бренности плоти ведет разговор,
И каждый хозяин отлично он знает,
Что этот трактат — подсудив приговор.

{Коринна, гетера, чьи губы — клубника,
Чьи перстни звенят при движенье руки,
Подносит {}патэну} с соленым трюфелем дико,
И взгляды гостей до предела горьки.
Она поправляет упавшую фибулу,
Задев ненароком плечо скрибы-клерка,
И шепчет соседу про новую прибыль,
Что даст им измена, как сделка-конверта.

{Лектика} качнулась. Вошел императорский вестник,
Оставил депешу на кипе папируса.
Улыбка хозяина стала нам жестью,
Но голос не выдал ни страха, ни вируса.
«Сенаторы! Братья! К чему эта драма?
Налейте {дефицитум}, разбавьте винцо!
Пусть смотрит на нас из угла гипподрома
С ухмылкою Цезарь сквозь птичье лицо!»

Смех льется рекой, но мелодия фальшива,
Как звон перекупленных медных монет.
{Авгур} под столом задевает огниво,
И тени ложатся на алый портрет.
Предательство здесь — дорогая приправа,
Интрига — десерт после жирных свиней.
Империя слева сгорает кроваво,
А справа {ликер} всё пьяней и пьяней.

Хрустит под ногами мозаика-схема,
Орнамент из рыб пожирает змею.
Для них это власть, а по сути — эшафот-плаха,
Где каждому гостю готовят петлю.
{*Патриций Гай Понтий} глотает из чаши,
Не глядя на Марка, что скорчился вдруг.
И слышит, как в атрии, полные кражи,
Стучит караул, замыкая свой круг.

Последняя шутка повисла над сводом,
Последний бокал осушен до конца.
Над этим веселым, отравленным сбродом
Уже проступила усмешка Творца.
Фалернское терпкое смешано с желчью,
И сладость инжира горчит на губах...
Рим падает в ночь бесконечной постелью,
Где яд торжествует на мертвых губах.

Краткий глоссарий использованных римских терминов:

Триклиний — столовая в римском доме, где гости возлежали на ложах (клиниях) вокруг низкого стола.
Клиния — обеденное ложе для одного или нескольких человек.
Симпосий — ритуализированное античное застолье с беседами и развлечениями.
Кальдары — парадная домашняя обувь знатного римлянина.
Дискос — плоское блюдо или тарелка.
Тога претекста — белоснежная тога с пурпурной каймой, которую носили высшие магистраты. Её появление на частном пиру подчеркивает политический статус гостя.
Патэна — металлическое блюдо (часто для хлеба или жертвенных даров), здесь используется метафорически для подачи редкого угощения.
Лектика — носилки, паланкин знати.
Дефицитум — дешевое кислое вино (винный уксус), которое часто подавали рабам или использовали для сатирического «уравнивания» пира перед лицом бедствий.
Скриба — писец, секретарь должностного лица.
Авгур — жрец-гадатель, толкователь воли богов. Его присутствие добавляет сцене мрачного фатализма.