Слепое пятно

«Скоро весь мир сгорит.
Было бы хорошо, если бы весь мир сгорел... и тогда лица у всех станут такими же, как моё.
Тогда между нами больше не будет никакой разницы.
И я больше ничем не буду отличаться от других.
Завтра снова начнётся война.
Поцелуй меня».

— Из монолога Девушки со шрамом, «Чужое лицо» (1966)


«Плетусь за хлебом по мокрой бровке. Ну что ты можешь?
Кричать так громко, чтоб было слышно по всей Вселенной?
От мысли этой свело нутро и мороз по коже.
Плетусь по бровке. Несовершенна. Несовершенна».

(Зоя Ященко и гр. «Белая гвардия» — «В контексте вечности»)



Я помню твоё лицо, как помнит солнце несправедливо осуждённый в холодном карцере, годами видящий лишь свечение тусклой лампочки.

Мне было, наверное, лет шесть, я ещё не ходила в школу. К нам во двор откуда-то привезли затейливые монументальные скульптуры — «Буратино» и «Дюймовочку».

Дюймовочка расположилась на лепестке гигантского голубого цветка с песочницей в сердцевине. Буратино сидел на спине черепахи Тортилы — узкой, круглой скамеечке под железным куполом, наподобие маленькой беседки.

Лица мальчика и девочки были страшно изуродованы: отбитые носы, выщербленные щёки. Повсюду с цемента свисали безобразные, жёсткие струпья масляной краски. То тут, то там торчала витая арматура.

Их облик пугал — словно неживой камень умертвили ещё раз.

Мальчик притягивал меня вопреки всему. По пропорциям — уже подросток, гораздо выше меня ростом. Ржавая «кость» вместо правой руки, перебитые ноги, но его некогда миловидное, тонкое лицо сохраняло для меня странное очарование древнегреческих статуй.

Перед рассветом, в беспросветной тьме, где-то в густых зарослях, задыхаясь, страстно поёт соловей. Словно сквозь зелёную гущу течёт фосфоресцирующий лунный свет или стремительный студёный родник. И затаённый плач его полон неземной тоски.

В самый тёмный час, когда весь мир онемел, соловей оборачивается предрассветной птицей Гамаюн. Он поёт из глубины тьмы, зная, что рассвет неизбежен, и оплакивает ночь, которой осталось жить считанные минуты.

Гамаюн знает тайны рождения мира и то, что будет после тьмы, и его голос звучит как вещее, трагическое пророчество на стыке ночи и дня.

Майское утро 2001 года дышало той особенной, колкой прохладой, какая бывает только в начале больших перемен. Ласковый, свежий рассвет застыл на пороге школьного двора в тишине и птичьем щебете. В девять лет всё вокруг казалось огромным, нерушимым и вечным, а кроны старых саратовских тополей и вязов у нашей школы — настоящим, шумящим над головой зелёным океаном. Они, бесконечно высокие, уходили вершинами в безбрежную синеву.

Деревья стояли в своём лучшем убранстве. Солнечный свет, робкий и золотисто-розовый, прошивал их плотные кроны косыми лучами, расчерчивая асфальт на светлые и тёмные полосы. Воздух пах листвой — сочной, клейкой, ещё не тронутой летней пылью.

Тишина чутко дышала в такт ветру — сотканная из шёпота листьев, редкого посвиста птиц в глубине ветвей и далёкого звона трамвая. Казалось, будто само время замедлило ход. Перед школьными воротами разлилась прозрачная грусть по чему-то неуловимому, что уходит прямо сейчас.

Нас выстроили на сонном пятачке перед воротами в ряды для общего снимка, заставляя щуриться от утреннего солнца. Мир разделился на две части: слепящий, тёплый свет и глубокие, синевато-чёрные, влажные тени, которые раскинули неподвижные великаны-деревья. Из этих затенённых островков тянуло отчётливой сыростью, словно там ещё пряталась ночь. Стоило сделать шаг, и ты проваливался в эту влажную глубину, где зябко веяло холодком.

Воздух был насквозь пропитан тягучим, до головокружения сладким и терпким ароматом тополиной смолы. Солнце нагревало опавшие липкие чешуйки, и этот смолистый, янтарный дух смешивался с едва уловимым запахом парадных блузок и рубашек, переплетался с волнением, намертво врезаясь в память вместе с суетой перед щелчком затвора. Чешуйки прилипали к подошвам туфель, оставляя жёлто-зелёные пахучие следы.

Вдоль старой ограды стеной выстроились ясени. Воздух полнился горьковатым ароматом: пахло согретой корой, терпким соком молодых веток и просыпающейся землёй. Свет дробился в их зыбкой листве и опадал золотой мозаикой, рассыпался мириадами искр, тысячами танцующих бликов. Солнце запуталось в их ветвях, превратив кружевные кроны в светящиеся витражи.

Лучи пробивались сквозь листву чёткими столбами. В этих прожекторах, разрезавших холодный полумрак, медленно и торжественно кружилась невесомая пыльца. Ещё не набравшее летней белизны солнце лилось золотисто-рыжим потоком. Всё залил удивительный свет, какой бывает только весной на излёте прохладной ночи.

Чувство, похожее на фантомную боль. Прошлое кажется бесконечно прекрасным — эта горькая зелень, эти запахи, этот свет, — но за этим кадром зияет провал.

Твоё лицо осталось на этом снимке, в застывшем мгновении, наполненном немолчной тишиной и звенящей прохладой на залитом рыжим рассветом пятачке. Но сейчас, спустя годы, эта тёплая детская ностальгия отзывается в груди острой тоской по невозвратимому.

Твоего лица больше нет.

Разум сработал как старая плёночная камера, выдавшая необъяснимый, милосердный брак. В фотоделе есть такой жутковатый дефект — динамический смаз, «шевелёнка». Именно так укрощена моя память. Лицо человека, стоявшего тогда рядом, — лицо, которое я всеми силами отчаянно старалась забыть, — теперь выглядит в моих воспоминаниях жутким, размытым пятном, лишённым каких бы то ни было черт. Время и моё собственное желание стёрли твои глаза, улыбку, контуры губ, оставив лишь безликую, пугающую пустоту.

Когда в моей жизни случилась катастрофа, никак не связанная с тобой, разум начал исступленно выжигать целые пласты воспоминаний. Защищая меня от нестерпимой боли, эта ментальная война случайно, слепо сожгла и тебя, оставив меня любить человека без лица.

Попытки окончательно стереть тебя из памяти превратились в болезненную ностальгию, которая не проходит. Я не могу мысленно вызвать в памяти твоё лицо как воспоминание. Всё происходит агрессивно и больно. Картинка вспыхивает так, словно у неё резко, до предела выкрутили контраст и резкость, намертво выжигая твои черты на сетчатке.

Словно я слишком долго смотрела на солнце, и теперь, когда я закрываю глаза, оно целится в меня чёрным пульсирующим жерлом.

Ослепительный послеобраз. Прекрасный пятнадцатилетний мальчик. Ускользающее сочетание: нежные черты лица, точёные губы, живой прямой нос и бледное золото волос цвета льна. Но мучительнее всего его взгляд — серьёзный, пронзительный и полный тихой грусти. Его невозможные, мягкие тёмно-карие глаза в обрамлении бесконечно длинных ресниц смотрят так, будто он знает, что обречён исчезнуть из моей памяти. Вся эта хрупкая красота превратилась в жестокий, переэкспонированный отпечаток, оставляя внутри только щемящую, невыносимую печаль.

Я знаю тебя с самого детства. Но когда я пытаюсь посмотреть на тебя в своей голове, я натыкаюсь на пустоту. Моя память укутала твой образ в глухой белый саван. На месте твоих глаз, твоих губ, твоей улыбки — ослепительно белый свет. Слепое пятно. Ровный слой пепла.

Я тщетно пытаюсь вспомнить твоё лицо. В моей памяти оно погружено в белое безмолвие. Словно слои бинтов, пропитанных цинковыми белилами.

Сколько бы я ни всматривалась, сколько бы ни умоляла свою память вернуть мне тебя — чуда не произойдёт.

«Поцелуй меня» — беззвучно прошу я, и это требование близости вопреки слепому пятну, уродству и пустоте. Я тянусь к тебе через темноту своей травмы. Это пугающий контраст: я могу обладать твоим телом, но я лишена твоего лица. И самое страшное — это осознание безвозвратности. Пожар утих, волны сомкнулись. Я обречена любить тебя, помнить твою душу, но никогда больше не увидеть тебя в своих воспоминаниях.

В фильме Хироси Тэсигахары искалеченная девушка умоляла о пожаре, который уравнял бы все лица в уродстве, а после — просила брата о поцелуе. В этой отчаянной просьбе сквозило страшное, горькое желание близости, готовое переступить через любые законы и табу мира. Брат целует сестру в изуродованную щёку, но это безумное сострадание не способно исцелить её шрам. Чудо не случилось: близость принесла лишь скорбное милосердие, но не исцеление. И тогда она, в своём безупречно белом платье, просто ушла в белые морские волны, навсегда растворившись в них.

Море не смотрит на лица. Море принимает целиком, стирая разницу между шрамом и чистой кожей, между дозволенным и табуированным. Море через исчезновение дарует абсолютное очищение.

Я оставляю туфли на берегу, оправляю кипенно-белый подол и ступаю в бесконечные пенистые волны.



(из цикла стихотворений в прозе «В своих школьных тетрадях в крови и пыли я прочла твоё имя»)