Йешуа и Иоанн. Начало

— Как холодно! Смотри, огонь почти погас. Иосиф, принеси немного дров. Мне кажется, что-то происходит. Тяжесть и поясницу тянет… — Мариам плотнее закуталась в овчинную полость...

— Да. Очень похолодало. Снег пошёл. Давно такого года не было. — Иосиф принёс несколько поленьев, положил в очаг и стал подбирать угли кочергой. — Может, за повитухой сходить?

— Не знаю. Наверное, рано ещё. А что твои говорят?

— О чём?

— Обо всём. О родах.

— Ждут. Говорят, в доме Давидовом прибавление будет. — Губы Иосифа чуть дёрнулись. — Я всё-таки за повитухой схожу. Мало ли что.

— Куда ты пойдёшь? Ночь уже.

— Ничего. По снегу всё видно. Возьму факел.

— Я боюсь.

— Чего?

— Оставаться одной. Вдруг начнётся, пока ты ходишь? Что я буду делать?

— А что ты будешь делать, если я не пойду и начнётся? Я тут не помощник. — Иосиф потянулся за мешко’й, висевшей на двери. У очага-то было тепло, но сквозь щели поддувало, и шкуры немного задубели. Иосиф размял мешку’, неловко напялил её и, взглянув на Мариам, открыл дверь.

— Да. Конечно. Прости меня, дуру. Я как-то невпопад…

— Ничего. Я пошёл. Долго не буду. Найду повитуху и вернусь.

...Такого ужаса Мариам не испытывала с того дня, когда осознала свою беременность. Время остановилось. Тени от очага пугали её: казалось, что какие-то тёмные неведомые существа собрались и смотрят на неё и готовы наброситься, как только она отведёт от них глаз. И она смотрела и смотрела на пляшущие тени, чтобы успеть заметить этот страшный момент. Внезапно у Мариам всё внутри напряглось — ещё не больно, но уже достаточно сильно, чтобы напугать её ещё больше.

— Иосиф, прости меня, прости меня… — как заклинание повторяла она, надеясь, что тот услышит и простит её до конца, так, чтобы ни одной недоброй капли не оставалось в его душе, услышит и скорее придёт, возьмёт её за руку и скажет что-то такое доброе, что страх уйдёт и тени перестанут её пугать...

За дверью раздались негромкие голоса. Иосиф зашёл, стряхивая с себя снег, и принёс вместе с собой волну холода. Повитуха оказалась не старой ещё, полной женщиной с чёрными усиками и удивительно громким голосом. Мариам показалось, что она встречала её как-то в доме у родственников Иосифа, которые помогли молодым относительно неплохо устроиться. А может быть, слышала её голос.

— Ты как? — Иосиф подошёл к Мариам и коснулся её руки. Взглянул на неё и удивлённо спросил: «Что ты плачешь? Я привёл Сару. Она у половины Вифлеема роды принимала. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо», — повторил он, не отпуская её руку.

Тут Мариам прихватило так, что она вцепилась в руку Иосифа и задохнулась.

— Ты кричи, кричи. Не терпи. Не надо терпеть… — деловито распорядилась Сара. — Роды — единственное дело в жизни, когда крик помогает… А ты, — она повернулась к Иосифу, — брысь отсюда… А, нет… Воды принеси и нагрей. Хоть тряпка какая, чистая, у вас есть, горе вы моё?..

Всё было готово. Лицо Мариам покраснело, руки сжимали полог. Глядя на начинающиеся мучения жены, Иосиф отвернулся и ушёл к яслям, где всхрапывал сонный осёл, и прилёг на охапку сена. Он слышал натужные стоны жены, басистые армейские команды повитухи, у него сжалось сердце.

— Да, всё повторяется: «…умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей…» Всё повторяется, — думал Иосиф. — Женщина искусилась и рождает в муках. Прав Иоаким, кто я такой, чтобы осуждать Мариам, если бог уже осудил за это всех женщин на муки?

— Ну-ну-ну, — услышал он трубный голос Сары, — вот и всё, вот и всё. Всё хорошо. Радуйся! Хорошего парня тебе бог дал…

К голосу Сары и всхлипываниям Мариам примешался захлёбывающийся плач ребёнка.

— Сын… Бог мне его дал. Могу ли я его не принять?